Я не уверен, говорит ли он мне об этом или просто дружелюбен, но в любом случае решаю подыграть ему.
"Может быть, так и сделаю".
"Может быть, я вернусь вовремя, чтобы успеть", — говорит он, прежде чем скрыться.
Ночь проходит как обычно. С той лишь разницей, что меня невыносимо трясет и знобит, а кожа ледяная. Когда бинго объявляют на две линии, а он все еще не вернулся, я позволяю себе немного вздохнуть. Осталось всего несколько песен, и у кого-то будет аншлаг, а я смогу расслабиться.
Но тут, конечно же, на глаза попадается Зебеди.
Ладно, он не прыгает, но от него так и веет энергией. Генри обводит глазами гостей, а затем останавливается прямо на мне.
Его брови вздергиваются, словно говоря: "Ну, я здесь — разве ты не собираешься петь?".
Черт. Похоже, пришло время шоу.
Я ловлю взгляд Брайана и понимающе киваю ему. Когда текущая песня заканчивается, он ждёт, пока я подойду к нему и попрошу исполнить ту песню из конца списка, которую я приглядела на случай, если такое случится. Он кажется довольным моим выбором и приветствует меня на сцене через микрофон.
Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоить нервы. Я справлюсь. Я достаточно хороша, чтобы сделать это.
Чтобы группа добавила песню в свой репертуар, она должна быть либо классической свинговой песней, либо песней о море, либо иметь какую-то отсылку к "старым добрым временам". Из этих вариантов я выбрал песню Адель "When We Were Young"
Это скорее баллада, чем свинг, но я уверена, что знаю все слова, по крайней мере, в этом регистре, который мне удобен.
Как только я начинаю петь, у меня по коже бегут мурашки. Помня советы Макса и других, которые они давали мне на занятиях в среду вечером, я стараюсь найти общий язык со всеми в комнате, а не только с собой. Хотя в репетиционном зале это было проще сделать. Здесь, при свете ламп, светящих мне в глаза, мне приходится прилагать больше усилий, чтобы найти людей. Но когда мне это удается, это волшебно.
Это. Это то, что заставляет мое сердце искриться.
На долю секунды между окончанием песни и началом щедрых аплодисментов меня наконец-то осеняет чувство ясности. Я должна следовать своим мечтам. Я должна сделать всё возможное, чтобы заслужить возможность заниматься этим каждый вечер.
Я подавляю легкий дискомфорт от пребывания в собственной шкуре, когда возвращаюсь за свой столик, потому что, если не считать неловкой необходимости извиняться за то, что занимаю место, — а я считаю, что должна это делать только потому, что родилась с буквой V между ног, а не с большой буквой P, — я чувствую себя сейчас просто охренительно. Генри улыбается мне от двери, и мне требуется секунда, чтобы понять, кто стоит рядом с ним.
Оскар проводит рукой по своим взъерошенным волосам, сдерживает улыбку и подходит ко мне. Генри слегка кивает мне, прежде чем выскользнуть из зала. Когда Оскар подходит ближе, я замечаю, что он задыхается. Я не свожу глаз с зала и изо всех сил стараюсь сохранять самообладание, потому что вид его в смокинге и запыхавшегося меня невероятно возбуждает.
Он подходит ко мне и тоже смотрит в зал. Он наклоняется ближе, чтобы сказать что-то тихо, как он всегда делал, только его слова — это то, что я мечтала услышать еще до того, как между нами что-то произошло.
"А я-то думал, что не смогу понравиться тебе еще больше, чем уже нравлюсь".
Я сдерживаю свою огромную улыбку.
"Почему ты запыхался?"
"Я слушал группу через громкоговоритель в своем офисе. Мне кажется, я никогда так быстро не бегал", — говорит он, все еще немного запыхавшись.
"Думаю, тебе лучше поработать над своим кардио".
Он издает низкий гул, и я понимаю, куда именно ушли его мысли. "Горжусь тобой, Чепмен. Приходи за мной, когда закончишь".
"Не снимай смокинг".
Я ловлю его голодный взгляд, и мои гормоны переходят в овердрайв. Только когда за ним закрывается дверь, я вспоминаю, к какому огромному откровению о своем будущем — нашем будущем — я пришла всего несколько секунд назад. То, что я сделала сегодня вечером в профессиональном плане, означало бы весь мир. Но в обмен на это мне придется отказаться от своего мира.
С помутившимся рассудком я отправляюсь в офис Оскара, готовая все ему рассказать. Возможно, причина, по которой я не могу принять решение, в том, что нечестность затуманивает мой рассудок. Это будет нелегкий разговор, но рано или поздно он должен состояться.
Он мог бы легко рассказать мне все плохое о своем обучении в театральной школе, чтобы оттолкнуть меня, но, зная его, он только подтолкнет меня к поездке".
Только выехав на трассу I-95, я замечаю, как Генри проносится мимо, и останавливается, увидев меня.
"Элиза! Невероятное выступление. Спасибо, что поприветствовала меня".
"С удовольствием".
Он улыбается, но потом замирает. "Я заметил, что ты еще не подписала контракт. Есть ли какая-то особая причина для этого?"
Я мгновенно зажмуриваюсь, не зная, что сказать. Я напрягаюсь еще больше, когда между нами проходит группа сотрудников.
"Почему бы тебе не пройти в мой кабинет? Мы можем поговорить там", — приглашает он, как будто это меня успокоит, но получается совсем наоборот.
В школе у меня никогда не было проблем. Угроза быть отправленным в кабинет директора была достаточно страшной, чтобы сработать как сдерживающий фактор, а это похоже на те кошмары, которые мне снились, когда меня туда отправляли. Только все еще хуже, потому что меня сопровождает сам "директор".
Он сидит на стуле за своим столом, откинувшись назад, его тело открыто и расслаблено. Я же сажусь на край низкого кресла напротив него, делая свое тело как можно меньше.
"Ты счастливы здесь?" — спрашивает он.
Я решительно киваю.
"Очень".
Его лицо морщится в замешательстве.
"Так что же мешает тебе подписать контракт?" — любезно спрашивает он, скорее из любопытства, чем желая допросить меня.
Я оглядываюсь на закрытую дверь, боясь, что кто-то может притаиться снаружи и услышать меня.
"Все в порядке. Все, что ты скажешь, останется между нами".
Может, это потому, что я доверяю ему или смотрю на него свысока, а может, потому, что я так измучилась, держа все в себе, и его настойчивость — как булавка для моего очень полного воздушного шара, но что бы там ни было, я наконец прорываюсь и рассказываю ему все. О театральной школе, о том, как сильно я люблю эту работу, и о том, что пока я не спела сегодня, я думала, что смогу остаться, но теперь я знаю, что должна уйти. Даже если это означает разбить сердце Оскара, а вместе с ним и свое собственное. И о том, что если я не воспользуюсь этой возможностью, то всегда буду задаваться вопросом "А что если?".
Генри не торопится, спокойно убирая мою словесную рвоту. Он медленно кивает, его глаза смотрят куда-то в сторону. "Похоже, ты страдаешь от классического случая синдрома раздвижных дверей".
"Именно".
"Так что давай подумаем. Что будет после театральной школы? О чем мечтаешь?"
"Я хочу быть на сцене. Выступать", — признаюсь я.
"И чтобы мне разрешили быть там… потому что я это заслужила".
Я стесняюсь добавить, что прослушивание на круизных лайнерах будет первым, что я сделаю после окончания школы. Я не хочу, чтобы он подумал, что я спела одну песню Адель и вдруг решила, что я горячая штучка.
Он снова кивает и не спешит отвечать.
"Должен сказать, мне будет очень грустно видеть, как ты уходишь, но я верю, что любое твое решение будет правильным для тебя".
Он делает паузу, и я понимаю, что он не тот лайфхакер, на которого я надеялась.
"Могу я попросить тебя об одолжении?"
"Конечно".
"Подумай над этим еще одну ночь. Больше всего для моей собственной совести. Я не прощу себе, если мое предложение, сделанное сегодня вечером, тебя во что-то торопит".
