в красную от крови воду и обматывает свободный линь вокруг хвоста зверя, и мы дружными усилиями вытаскиваем ее на берег.
Все жутко счастливы и довольны, и, кажется, Лга’нхи от счастья даже передумал меня убивать за то, что я отнял у него право первого удара. Спасательные лодки уходят за племенем, известить его о Великой Победе, и вскоре нас и тушку животного окружает множество лодок.
Это, блин, триумф! Но мне заранее страшно при мысли, что эту тушу придется как-то утилизировать. Лично я измучен многочасовой греблей и напряжением охоты дальше некуда и, кажется, не хочу сейчас даже шевелиться.
Но «куда» — было. Нам предстоял пир, своей суровостью схожий с десятью днями новогодних праздников Там, у нас. А тот факт, что охотники добыли зверя, еще вовсе не означает, что они избавляются от трудов по разделке туши. Еще несколько часов мы врубались в тушу, вырезая из нее куски мяса и жира все по пояс в крови, одуревшие от запахов. Другие воины перевозили добытое на новый пляж, поближе к месту расположения туши (в процессе охоты мы отмахали от прежней стоянки километров на двенадцать-пятнадцать), а там уж наши бабы варили, жарили, запекали.
Наконец, когда солнце уже почти коснулось воды, мы отправились на пир. Все перемазанные кровью и жиром. И хотя я старательно пытался отмыться от всей этой радости, она, кажется, въелась в каждую пору моего тела. А запасов мыла, увы, оставалось только на медицинские цели.
И лишь когда я присел на почетное место возле Лга’нхи и втянул в себя запахи пищи, то вдруг вспомнил, как же давно я не ел (я же не дикарь какой-то, чтобы жрать здоровущие куски сырого, еще истекающего теплой кровью, мяса), и с остервенением вгрызся в первый кусок. За ним последовал второй, третий, четвертый. Мясо «морской коровы» и впрямь походило на говядину, разве что консистенция была несколько иной. И абсолютно не воняло, чего я, надо сказать, опасался. И я его ел, ел и ел. И все вокруг меня ели, ели и ели. И еда заменила нам даже обычные речи и песни. Иногда кто-то выходил, чтобы поплясать, утрамбовывая в брюхе запиханные туда куски, и снова ел, ел и ел.
Вы не поймете, что такое еда, пока не окажетесь в шкуре дикаря, отхватившего такую добычу. Мы ели еще примерно два дня, будто пытаясь налопаться на всю оставшуюся жизнь. И я, даже понимая, насколько это вредно, не смел обламывать кайф своим соплеменникам. Для них прикончить подобную зверушку — все равно что для моего современника выиграть в лотерею сотню миллионов. Нет, это даже круче. Это чистое, незамутненное налоговой инспекцией и толпами «внезапных друзей» Щастье, и только законченный подонок и враг человечества может в такие минуты настаивать на соблюдении каких-то там диет!
М-дя, убить зверушку таких размеров — это сущие пустяки по сравнению с тем, чтобы ободрать и утилизировать ее. Так что всю последующую неделю, племя вкалывало в авральном режиме, как распоследние папы карлы. Да еще и «коровка» выбрала крайне неудобное место, чтобы выброситься на берег, — сплошь одни скалы, километрах в двух, от ближайшего подходящего для стоянки пляжа. Но это мелочи и не повод расстраиваться.
Несколько дней подряд наши лодки курсируют от места стоянки до туши, доверху груженные мясом. Конкуренцию нам составляют чайки, обклевывающие тушу сверху, и рыбы, крабы да рачки, орудующие снизу.
Несколько дней подряд наши мужики, бабы, дети и собаки (а как же без них) ходят, словно пьяные, от крови и обилия еды, с переполненными брюхами и шальными глазами. А мясо все не кончается и не кончается.
Причем удивительно, даже на жарком солнце мясо «морской коровы» не портится по нескольку дней, так же как и жир. И абсолютно не воняет.
Мясо мы коптим и сушим. И это тоже тяжкий труд, потому что приходится плавать на десятки километров вдоль берега и заходить далеко в степь, чтобы найти дрова.
А жиром забиваем всю имеющуюся у нас посуду, начиная от бочонков и кувшинов, что я купил в Вал’аклаве, и заканчивая нашими парадными котлами.
Снять шкуру целиком, конечно, не удается, но мы срезаем со спины и боков здоровущие куски, которые, естественно, пойдут в дело. Если наши бабы успеют их обработать.
Вот уж кому мороки выше крыши, — большая часть работ по заготовке ложится на них, хотя и мужики чисто для разнообразия не брезгуют помочь бабам по хозяйственным вопросам.
Все наше племя с ног до головы перемазано в крови. Мы уже перестаем ее замечать. Да что мы? Кажется, все окрестности уже плотно замазаны кровью и мясом. Море возле туши во время приливов кишит мелкими акулами и прочими зубастыми рыбками, взявшими на себя повышенные обязательства помочь нам в утилизации добычи. Мелкие хищные зверьки и зверьки покрупнее приходят сюда по ночам, чтобы урвать свою долю. Птички вьются сверху. Что уж говорить о моих псах, у которых уже подкашиваются ноги под тяжестью животов? Первое время они нажирались до упора — выблевывали съеденное и бежали клянчить новую порцию. Но, кажется, даже они устали от такого обилия мяса. Я лично тоже устал, и, кажется, не только я. Взбреди мне в голову организовать кружок вегетарианцев, сейчас было бы самое подходящее время, чтобы начать запись в него. Все были пресыщены и капризны до безумия. Огромные куски мяса выбрасывались в воду лишь потому, что местные гурманы сочли их пережаренными или недожаренными. Но это тоже было частью Щастья. Обычно позволить себе такую расточительность дикари не могли. И как у нас некоторые впахивали до седьмого пота ради того, чтобы в обществе друзей прикурить сигару от стодолларовой купюры, — так и тут — выбросить еду было немыслимым вызовом собственному здравому смыслу и роскошью, о которой так приятно вспомнить в голодные весенние дни или рассказать внукам, похваляясь своими былыми достижениями.
Но самое главное, с моей точки зрения, — ирокезы усвоили, как бывает полезно слушать своего шамана и идти на маленькие нарушения общепринятых правил и традиций.
Вот так вот, не сразу, тихой сапой, будем внедрять тут передовые методы охоты и человекоубийства. Пусть сначала привыкнут метать гарпун с привязанной к нему веревкой. Потом избавимся от веревки. Потом научимся пользоваться луком со стрелами. А там
