30 ноября 1955 года. Утром нам объявили, что через час приедет Катхилл и выступит перед нами с важным сообщением. У Функа подогнулись ноги от волнения; Гесс бросился убирать свою камеру; пытаясь успокоить нервы, я приводил в порядок свои рисунки и нумеровал их. В десять часов двери всех камер распахнулись. Появился Катхилл в сопровождении Летхэма и начальника русской охраны.
Продвигаясь по коридору с грохотом танка, он по очереди останавливался перед каждой дверью и коротко бросал Летхэму:
— Начинайте.
Летхэм без всякого выражения отбарабанил следующее сообщение:
— Номер один. Мы слышали, что вы питаете какие-то надежды. Мы запросили списки вещей исключительно для административных целей. Все ожидания, что вы скоро выйдете на свободу, абсолютно беспочвенны.
Не успел первый осознать смысл сказанного, как Катхилл уже говорил: «Следующий». У второй двери сцена повторилась. Она повторялась пять раз, если быть точным.
Вечер. Все еще плохо соображаю. За весь день никто не произнес ни слова. Все просто раздавлены. Функ сидел на стуле, безвольно свесив руки, и беззвучно плакал. Ширах смотрел перед собой ничего не видящими глазами, периодически качая головой. Внезапно он стал похож на старика. Всякие признаки и воображаемые сигналы, как бы мы ни старались относиться к ним скептически, подпитывали наши надежды, поэтому сегодняшнее сообщение обрушилось на нас, словно второй приговор. Днем у меня в голове промелькнула мысль: может быть, все это ничего не значит, может быть, Катхилл, разозлившись на всеобщее возбуждение и нарушение дисциплины, всего лишь решил призвать нас к порядку таким вот жестоким способом. Кто знает?
2 декабря 1955 года. Вторая встреча с моим младшим сыном. Последний раз я видел его больше года назад. Сейчас ему двенадцать. Он смотрит на меня с любопытством; отвечает на вопросы, как хорошо воспитанный ребенок, говорящий с незнакомым человеком. Приехавшая с ним жена выглядит переутомленной и измученной. Тоска. Оцепенение.
14 декабря 1955 года. Несколько месяцев назад я написал прошение о помиловании, потом отказался от этой идеи. Но сегодня я все-таки его отправил. Меня подтолкнули грустные глаза моего мальчика. До сих пор я был против подобных петиций — из чувства собственного достоинства, из презрения ко всем тем, кто ускользнул от ответственности либо с помощью самоубийства, либо с помощью слезливых уловок. А самое главное — мне казалось нелогично сначала принимать на себя ответственность, а потом просить о снисхождении.
С высоты десяти лет тюремного заключения я иногда поражаюсь безрассудству, с которым взял на себя вину за всю политику режима. С другой стороны, таким образом я попытался навсегда порвать с духом прошлого. Однако в последние две недели раздумий даже эта уверенность порой оставляла меня. Мое выступление в суде действительно было интеллектуальным отречением от высокопарной пошлости тех лет? Не было ли это всего лишь видоизмененным слепым самопожертвованием, еще одним проявлением романтической одержимости преданностью, бездумной юношеской чувствительности? И порой меня терзает мысль: сам Гитлер, несмотря на то, что я отрекся от него, несмотря на все, что он символизировал в суде, был бы необычайно доволен той ролью, которую сыграл Альберт Шпеер, сидя на скамье подсудимых. Эмоциональная атмосфера, создавшая условия для моих самообвинений, была порождением нацизма — я хорошо усвоил свой урок. Только суть изменилась: «Ты — ничто, только твоя вина имеет значение».
Два часа спустя: перечитал эту запись, и меня одолели сомнения. Что если вся эта интеллектуальная акробатика — всего лишь для того, чтобы оправдать изменение точки зрения? Но пусть будет так, петиция отправлена. Чувствую облегчение.
15 декабря 1955 года. Еще один комментарий к вчерашней записи: прочитал у Мартина Бубера, что человек «получает власть над ночным кошмаром, назвав его по имени».
24 декабря 1955 года. После отчаяния последних недель вернулся к своим походам. Этим утром я оставил Европу позади и по понтонному мосту перешел в Азию. Мне трудно представить себе эту величественную панораму: мечети и минареты в окружении разбросанных в беспорядке маленьких домиков. Сколько башен в Софийском соборе Константинополя? И еще я путаю Золотой Рог и пролив Босфор. Проблемы с воображением.
Перед сном читаю «Послание к римлянам» апостола Павла. Несмотря на всю духовную поддержку, я много лет жил в духовной изоляции. Иногда я думаю о смерти. Но скорее потому, что устал от жизни. Только мысль о детях… а теперь эта книга! Она постепенно вытесняет собой архитектуру. Она становится единственной целью, которую я вижу перед собой. А больше я ничего не жду.
25 декабря 1955 года. Вчера попросил выключить свет в семь часов вечера.
14 января 1956 года. Ни одной записи за три недели. Каменные сторожевые вышки достроили. Мы вернулись в большой сад. Продолжительная апатия. Все еще прокручиваю в голове сцену с Катхиллом.
20 февраля 1956 года. Еще пять недель без единой записи. О чем писать, в конце концов? Стоит ли рассказывать, что у Дёница есть любимая метла, и он приходит в ярость, если кто-то берет ее? Заслуживает ли внимания тот факт, что многие годы мы убираем вестибюль в одном порядке? Сначала мы с Ширахом подметаем по бокам, он всегда метет слева, а я справа по направлению к центру, тем временем Дёниц сгребает мусор в середину. Потом Функ и Гесс выносят кучи, сметенные Дёницем. Гесс приходит с ведром и совком; Функ всегда с метлой. Все делается молча. Как же мы приспособились к нашим условиям!
15 марта 1956 года. Событие в светской жизни Шпандау: Дибров пригласил трех западных комендантов города в тюремную столовую. Из-за этого нам пришлось несколько часов ждать в наших вычищенных до блеска камерах. Наконец и нам принесли еду. Русский директор явился в полной парадной форме. Но явно в дурном расположении духа. Он наорал на Гесса за то, что у того болел живот и он не хотел идти за едой, на меня — за расстегнутую пуговицу на куртке. Потом мы узнали, что хозяин, Дибров, не пришел на собственный званый обед; его западные коллеги, ничуть не смущенные его отсутствием, пообедали без него.
В три часа они мирно разъехались по своим делам. Видимо, Поэтому нас не представили. Кстати, мы давно привыкли, что к нам относятся как к живому инвентарю в паноптикуме. Особо важным гостям демонстрируют кучку стариков в камерах: «Это адмирал… это архитектор…»
18 марта 1956 года. Сегодня мы развели в саду три костра и жгли листья. Гесс поддерживал огонь, но большую часть времени просто стоял, глядя на языки пламени. В пятидесяти шагах от него Ширах ворошил дрова в другом костре. Я тоже жгу листья. Я смотрел на огонь и внезапно понял, что уже не знаю, нужна ли мне свобода.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
