Читаем без скачивания Атаман Платов (сборник) - Петр Краснов

– Глю-глю-глю… – загремели все, когда генерал стал пить.

Червинов передал чашу штабс-капитану. Тот поднял ее и, сказав «за здоровье северцев», – духом выпил всю до дна. Гремело ура. Музыка играла туш. Штабс-капитан опрокинул чашу, поставил ее на поднос и пошел на свое место.

Тамада что-то сказал двум молодым саперам первого батальона, и они, налив чашу опять до краев, подошли к штабс-капитану.

– Штраф… штраф… – пронеслось по столу.

– За что?

– Дорогой кунак! Я, как тамада, должен оштрафовать тебя за то, что ты сделал ошибку. Ты был приглашен только пить за генерала, но не получил права говорить за него. И потому выпей этот кубок до дна.

– Чарочка моя… – затянул тамада. Песня грянула вновь, и сконфуженный штабс-капитан выпил второй кубок. После этого каждый, кто хотел сказать слово, спрашивал уже разрешение у тамады.

Когда кончились официальные тосты, тамада постучал серебряной чаркой по столу, и внимание всех обратилось на него. За столом наступило торжественное молчание.

Тамада встал. Каким-то особенным, вдохновенным огнем загорелись глаза старого кавалериста. Он поправил свою шашку, кривую кавказскую шашку, всю отделанную серебром, расправил на обе стороны седые николаевские бакенбарды и поднял руку, как дирижер.

– Священную песнь Кавказа! – коротко и торжественно сказал он. – Штабс-ротмистр, начинай!

Его молодой однополчанин отвалился на спинку стула. Тамада взмахнул рукой, и высокий красивый тенор штабс-ротмистра начал слова старинной песни:

Времен давным-давно минувших…Преданий Иверской земли…От наших предков знаменитыхОдно мы слово сберегли…

Красавец-воин тамада взмахнул теперь широко рукой, и чудесный хор на диво спевшихся голосов могуче грянул:

В нем наша жизнь, наша отрада.Залог и счастья и беды…Оно у нас всегда звучало:Алла-верды, Алла-верды!

Генерал Червинов широко открыл глаза и с изумлением смотрел то на величественную фигуру седого дирижера, то на офицеров. Все отвалились от стола. Все смотрели на тамаду. Пели тоже все. Вероятно у всех, как и у меля, по спине и по всему телу бежали мурашки нервной дрожи, – спутницы восторга, захватывающего души людей и заставляющего их сливаться в одну могучую душу армии… Сливаться желанием славы и жаждой ратного подвига.

Алла-верды – Господь с тобою!Вот слова смысл и с ним не разГотовился отважно к боюВойной взволнованный Кавказ…

– звенел тенор штабс-ротмистра. Под песни все встали сразу, как один человек.

Алла-верды, Алла-верды…

– лились заключительные слова священной песни Кавказа и вдруг перешли в громовое ура.

Кудесник тамада взмахнул снова рукой, и невидимый хор двух оркестров, за полотнищами шатра, грянул «Боже, Царя храни!» Новая песня, еще более священная для нас, стройно полилась, перемешиваясь с величественными аккордами оркестров. Когда мы сели на свои места, несколько минут длилось молчание. Некоторые вытирали глаза.

Но вот тамада вновь начал тосты. Он предлагал их один за другим и все в порядке старшинства и такта. Вспоминал боевые подвиги кунаков, бои, приведшие к куначеству… И все, вспоминая славное прошлое и своих доблестных предков, высоко поднимали золотые и серебряные азарпеши, – кубки, подарки полка и батальонов. Трубачи сыграли знаменитый фанфарный марш Северцев, а офицеры пропели свою северскую песню… И только мы, саперы, не знали, какой песней ответить лихим кавалеристам.

Обед кончился после четырех, а пить вино продолжали вплоть до темноты. И в палатке и в лагере первого батальона музыка гремела вовсю.

Вот и официальное пьянство, – подумал я, – и никому не придет в голову упоминать об этом в аттестации. Попробовал бы кто-нибудь сказать северцам, что нельзя пить вино. Они бы только рассмеялись. Вино – это их жизнь. Службы – это их святое святых. Как ни выпей, а утром, чуть свет, на коня.

Первый батальон был приглашен к ним в ближайшее воскресение. Опять пили весь день. Пили так, что некоторые сложили свои кости. Их поливали водой. Целую группу сапер доставили домой в лагерь в виде трупиков, на линейках.

Но генерал Червинов, не терпевший вообще пьянства, не посмел цукнуть их: справлялся священный адат куначества.

Работа в лагере закипела. Генерал хотел устроить лагерь к будущему году. Все время уходило на постройки. Занятий почти не было. Прошел и август и половина сентября, а мы все еще стояли в лагерях. Нас не хотели пускать в Тифлис. Пошли слухи, что нас опять пошлют на охрану. Генерал однако хлопотал за оставление в Тифлисе и указывал, что саперы переменились к лучшему.

Однако все еще около наших палаток продолжали стоять по ночам часовые. Значит, что-то было не ладно. Не сторожа, а часовые!

Солдаты были теперь послушные, боялись генерала, но и генерал тоже видно боялся солдат. Около его барака стоял пост.

Однажды ночью, обходя лагерь и проверяя караулы, я не нашел часовых ни у генеральского барака, ни у палатки командира. На мои крики никто не появился; лишь послав за взводным и разводящим, я с их помощью разыскал часового, сидевшего в овраге за генеральским бараком. Это меня взбесило.

– Где был?

– Так что оправиться ходил.

И это часовой… Приказал сменить его и посадить под арест. Другого часового тоже нет. Нашли сидевшим в палатке у писарей.

– Да ведь ты часовой!

– Ну так что же? – ответил наглец. – Разве нельзя погреться… – Ночи, правда, были уже холодные. Но наглый ответ так взорвал меня, что я дал ему затрещину.

– Скотина! – закричал я. – Сменить! Под суд отдам негодяя!

– Вы не смеете драться… – заскулил солдатишка. – Я жалобу заявлю. – А я не попал ему по лицу, даже по правде сказать, постеснялся, и удар пришелся по плечу. – Я и сам могу… – начал было он.

Но в это время я хватил его по голове фонарем. Посыпались стекла, я выхватил револьвер. Солдатишка увидел, что шуток нет; выронил со страху винтовку, закрыл глаза руками и закричал: «Простите!»

– Ах ты мерзавец! Пакостить умеешь… Службу нести не умеешь, да еще в амбицию вламываешься. Пошел под арест, негодяй, я тебя в рапорте помещу. Сменить его! – Поганца увели.

Вдруг слышу голос Григорьева: «Поручик, зачем это вы деретесь? Знаете, какое теперь время?»

– Да разве вы не слышали ответов этого нахала, господин полковник?! – спросил в свою очередь я. – Ведь это не солдат, а революционер.

– А все-таки драться не стоит. Теперь вы и рапорт не можете подать на него. Вам тоже влетит.

«Вот служба-то пошла!» – подумал я. А все оттого, что унтер-офицеров и фельдфебелей развенчали и ничего взамен их не дали. Дойдет до того, что и впрямь кидаться на офицеров начнут.

Мы достояли в лагере до 15-го октября. Холода наступили чертовские. Пришел между тем приказ о моем производстве в штабс-капитаны. Значит, была уже поздняя осень, когда мы возвратились в Тифлис. В Тифлисе же стояла еще жарища.

Я и Молчанов наняли квартиру на Авчальской улице, недалеко от казарм. Обстановки у нас не было никакой. Мы купили стол и шесть стульев. Одну комнату взял Молчанов, другую я, в третьей устроили столовую, а четвертая зал, самая большая, оставалась совершенно пустой. Чтобы не портить впечатления, мы держали ее без всякой меблировки, и только Бойгуш, моя охотничья собака, любил спать по самой середине этого простора.

Служба началась строгая и тяжелая. Мне достался подрывной класс. Князь Гурамов просил освободить его, он усиленно готовился в академию.

Новый командир быстро забрал в руки батальон. Я как-то крикнул при нем на солдата, и он жестоко распек меля за неумение держать себя при начальнике. Так же он распекал каждого, попавшего ему в лапы. У нас все заходило, замаршировало, задвигалось по-настоящему. Весь день мы проводили в казарме. Дежурства, караулы, патрулирование по городу съедало все время. Прямо сил никаких не было.

Иногда выходило так, что после дежурства приходилось идти с патрулями. Это была самая неприятная сторона нашей службы. Чтобы революционеры одной бомбой не изувечили бы весь патруль, мы разделялись на две части. Восемь человек шли по одной стороне улицы, восемь человек по другой, шагах в шести человек от человека.

Нам была указана для патрулирования Нахаловка, пригород в северо-западной части Тифлиса, между железной дорогой и горами. Название Нахаловка вполне оправдывало характеристику этого пригорода. Офицеру в одиночку там нельзя было показаться. Могли убить.

Наша Авчальская улица тоже была опасная. На ней уже застрелили двух офицеров. Старому полковнику, воинскому начальнику, на другой день его приезда в Тифлис по делам службы прострелили голову.

Фельдфебеля нашей второй роты ударили под железнодорожным мостом кинжалом. Мы никогда не расставались с револьверами.

Забирая в руки батальон в строевом отношении, Григорьев еще ничего не мог поделать с революционным духом, таившимся в саперах. Наконец случилось происшествие. Обокрали наш денежный ящик. Пропало пять тысяч. Пропажу обнаружил новый караул, заметивший порчу печатей.