Между тем в 1923 году, в эпоху гласности, некоторой законности, восстановления международных связей — выстрел в патриарха прозвучал бы на весь мир, отозвался бы в миллионах сердец, потряс бы миллионы людей. В 1918 году никому не приходило в голову за границей поднимать особый шум из-за расстрелянных епископов. В 1923 году имя Тихона не сходило с газетных столбцов во всем мире.
И патриарх об этом знал, знал он и о нотах Керзона (в его защиту) и о сравнительно мягком приговоре лидерам эсеров и Яну Цепляку. Не мог не знать, ибо до мая 1923 года изоляция патриарха была лишь условной:
он получал огромное количество передач с воли, получал письма, поддерживал почти регулярную связь со своими сторонниками. Вряд ли патриарх мог поэтому чувствовать себя подавленным и покинутым. Сведения, приходившие с воли, должны были, наоборот, вливать в его сердце надежду и бодрость.
Наконец, если представить себе, что заявление от 27 июня патриарх написал в состоянии минутного малодушия и душевной депрессии, то вполне законно встает вопрос, почему, будучи на воле, окруженный восторженными почитателями, более авторитетный и духовно сильный, чем до ареста, патриарх не только не взял обратно своего «Покаяния», но, наоборот, неоднократно подтверждал его. Не подлежит сомнению, что здесь перед не случайный, минутный приступ малодушия, а вполне сознательная и последовательная линия. Какова же эта линия?
Цель патриарха можно сформулировать в двух словах: сохранить русскую Церковь, верную традиционному православию и независимую от удаоства, на базе «мирного сосуществования» с Советской властью.
О том, что речь шла не о подчинении, а только о «мирном сосущес-овании», свидетельствует категорический отказ патриарха от принципа пегистрации» — от согласования с властью назначения епископов и от аких бы то ни было мероприятий, которые означали бы вмешательство государства во внутренние дела церкви.
«Я посылаю епископов на юг, а власть их посылает на север», — так характеризовал создавшееся положение патриарх в 1924 году. (См.: Троицкий. По поводу книги протопресвитера Польского. Белград, 1955.)
Патриарх проводил свою линию последовательно и четко, без громких слов и оперных жестов, однако так, что ни у кого не возникало никаких на этот счет сомнений и неясностей.
В первой части нашего труда мы сравнили патриарха Тихона с образом М.И.Кутузова, каким он нарисован в романе Л.Н.Толстого «Война и мир».
Подобно Кутузову патриарх Тихон — простой русский человек — соединял в себе сознание своей правоты с чувством реальности. Подобно Кутузову, он делал великое всенародное дело — сохранял для народа его святыню, драгоценное духовное сокровище — Православную Церковь.
Наконец, когда речь идет о патриархе Тихоне после освобождения из заключения, невольно сравниваешь его с одним простым и сильным духом русским человеком — с Японским апостолом архиепископом Николаем.
«Самая война России с Японией доставила владыке немало душевных страданий, — говорит его биограф. — Как только выяснилось, что эта война неизбежна, возникает вопрос — останется ли епископ при своей пастве или уедет в Россию. Конечно, он остался. Но сердце его вдвойне страдало за родину, которую он так горячо любил, и за Японскую церковь.
От имени японских христиан он прислал русским пленным братское приветствие или послание.
«Возлюбленные братья во Христе! — читаем мы в этом послании. — Примите поздравление православных христиан юной японской церкви с Пресветлым праздником Воскресения Христа.
В свете этого праздника мы обращаемся к вам. В этом свете, свыше сияющем, исчезает различие народностей. Вошедшие в круг сего сияния уже не суть иудей или эллин, русский или японец, но все одно во Христе, все составляют одну семью Единого Отца Небесного».
(ПлатоноваА. Апостол Японии. Петроград, 1916, с. 57, 71.)
Подобно св. архиепископу Николаю во время русско-японской войны, патриарх Тихон считал (этому научил его горький опыт предыдущих лет), что Русская Церковь должна быть «над схваткой», но для этого было необходимо, чтобы она отмежевалась от контрреволюции и перестала быть «пятой колонной» в Советской России.
Разница между патриархом Тихоном и обновленцами та же, что и между патриархом Тихоном и его преемниками — на первый взгляд несущественная, почти неуловимая, и в то же время неизмеримо глубокая.
Апостол Павел и Победоносцев — лояльность по отношению к государству и порабощение государством церкви. В сопоставлении этих исторических образов постигается та бездонная пропасть, которая разделяет представителей различных течений в 1923 году.
И народ православный понял эту разницу — пошел за патриархом. Дело здесь не столько в личности патриарха, сколько в принципе. «Не позволим насиловать нашу совесть и навязывать нам пастырей, которых мы не желаем», — говорили люди и шли за патриархом. «Тихоновцы» в 1923 г. были, таким образом, стихийно демократическим течением. Именно здесь, около патриарха Тихона, произошло подлинное духовное обновление Церкви — в этом стихийном, всенародном соединении религиозных людей, волне, которая смыла все нечистое, пошлое, своекорыстное, что было в русской церкви.
И по иронии судьбы именно обновленцы оказались в этот момент в роли Победоносцевых — чиновников в рясе, которые шли против народной церкви.
Противники патриарха называли «тихоновщину» черносотенным движением, особенно любили они говорить об «охотнорядцах» и сухаревских торговцах, участвовавших в движении. Разумеется, нельзя отрицать наличия черносотенных элементов в рядах сторонников патриарха Тихона. Кстати сказать, немало недавних черносотенцев было и среди обновленцев, однако, конечно, не они играли в этом движении главную роль.
Как известно, «тихоновщина» в течение трех недель охватила не только всю Москву, но и всю Россию. Это значит, что по меньшей мере 50 миллионов человек так или иначе поддерживали патриарха Тихона. Но допустить, что в России в 1923 году было 50 миллионов черносотенцев, может только сумасшедший или совершенный невежда (их и до революции в России было не больше ста тысяч).
Особенной неожиданностью для многих было широкое сочувствие патриарху Тихону, обозначившееся в это время в рабочем классе.
«Религиозности в русском рабочем классе почти нет совершенно, — категорически утверждал в это время знаменитый идеолог, которому никак нельзя отказать ни в огромном таланте, ни в зоркой наблюдательности. — Да ее не было никогда по-настоящему. Православная Церковь была бытовой, обрядовой и казенной организацией. Проникнуть глубоко в сознание и связать свои догматы и каноны с внутренними переживаниями народных масс ей не удалось. Причины те же: некультурность старой России, в том числе ее церкви. Оттого, приобщаясь к культуре, русский рабочий класс так легко освобождается от своей чисто внешней, бытовой связи с церковью. Для крестьянина это труднее, но не потому, что он глубже, интимнее проникся церковным учением — этого, конечно, нет и в помине, а потому что его косность и однообразие быта тесно связаны с косностью и однообразием церковной обрядности.
У рабочего — мы говорим о массовом беспартийном рабочем — связь с церковью держится в большинстве случаев на нитке привычки, преимущественно женской привычки».
(Троцкий Л. Водка, церковь и кинематограф. — Петроградская Правда, 1923, 12 июля, с. 1.)
И вот, в полном противоречии с этими словами, огромная тяга к патриарху проявилась именно в районах с рабочим населением. Как характерный пример приведем подмосковный город Серпухов, населенный в
основном рабочими.
«В 1924 году в Серпухове разнесся слух, что по просьбе горожан в ближайший праздник приедет патриарх и будет служить в соборе. Праздник приходился в будни. Накануне рабочие заявили своему фабричному начальству:
— Мы хотим вас предупредить, что завтра на работу не выйдем, но просим не считать это забастовкой. Этот день мы вам отработаем в воскресенье, а пока патриарх будет с нами, мы работать не будем.
