двух центральных прутьев, а затем тщательно разгладил полиэтиленовые оболочки так, что едкое вещество оказалось снова полностью запечатанным. Потом Бруно поднялся на метр-полтора вверх, до металлической ограды. Кан Дан наклонился, подхватил друга под мышки и легко перенес его на крышу, не задев зловеще искривленных наружу шипов.
— Ждем пять минут. Мануэло, ты спустишься вместе с Каном Даном и со мной. Робак, остаешься здесь. И приглядывай за своим мешком, мы ни в коем случае не должны потерять его на этом этапе игры. Мануэло, не будешь ли ты столь любезен подать мне кусачки?
Кан Дан сунул ноги в двойной беседочный узел, закрепил петлю на талии, а свободный конец веревки обкрутил вокруг трех шипов — вполне разумная предосторожность для человека его комплекции — и спустился к выступу у окна. Ухватившись могучими руками за оба центральных прута, он начал их раздвигать. Схватка была короткой и неравной. Прутья гнулись, словно сделанные из пластилина, но Кан Дан не удовольствовался тем, что проделал дыру. Великан приналег еще, и прутья вышли из креплений. Он передал их вверх, на крышу.
Используя еще одну веревку, Бруно присоединился к Кану Дану. Добравшись до окна, он включил фонарик и посветил через стекло. Это был какой-то совершенно безобидный кабинет, обставленный неуютной металлической мебелью. Отсюда определенно не стоило ждать угрозы.
Пока Кан Дан держал фонарик, Бруно достал рулон коричневой бумаги, развернул ее и прижал одной стороной к оконному стеклу. Прижатая сторона была, естественно, липкой. Подождав несколько секунд, Бруно резко ударил в центр стекла кулаком. Стекло вылетело и упало в комнату, практически не произведя никакого шума. Бруно взял у Кана Дана фонарик и просунул в проделанное отверстие голову и руку, в которой держал и фонарик и кусачки. Он сразу нашел провода сигнализации и перерезал их, потом нащупал шпингалет и открыл окно. Через десять секунд они с Каном Даном были уже в комнате; еще через десять секунд к ним присоединился Мануэло с ломиком Кана Дана в руке.
Дверь кабинета оказалась не заперта, в коридоре было пусто. Трое друзей шли по коридору, пока не добрались до открытой двери слева. Бруно знаком велел Мануэло выйти вперед. Держа нож за лезвие, Мануэло очень осторожно, всего на пару сантиметров, выдвинул рукоятку из-за дверного косяка. Почти сразу же кто-то легонько забарабанил по стеклянной вставке в крышке люка — достаточно громко, чтобы привлечь внимание охранника, раскладывавшего пасьянс, но недостаточно сильно, чтобы разбудить троих спящих. Сидевший за столом удивленно посмотрел вверх, и напрасно. Рукоятка ножа Мануэло ударила охранника над ухом, и Кан Дан тут же подхватил его, не дав ему упасть.
Бруно выхватил из стойки с оружием автомат и направил его на троих оставшихся охранников. Он ни за что не стал бы пускать в ход оружие, но эти трое не знали об этом, к тому же только что проснувшийся человек не станет спорить со «шмайссером». Однако они продолжали храпеть, даже когда Кан Дан открыл люк, чтобы впустить Робака с его полотняным мешком. Бруно достал газовую ручку и двинулся к спящим. Затем его место занял Робак, вооруженный большим запасом веревок.
Четверо охранников остались в этой комнате, надежно связанные и лишенные возможности говорить. Трое из них спали еще более глубоким сном, чем несколько минут назад. Друзья снова закрыли люк на задвижку, что было, наверное, не так уж необходимо, заперли комнату снаружи и забрали с собой ключ.
— Пока все идет хорошо, — сказал Бруно, взвешивая в руке «шмайссер», прихваченный в комнате охраны. — Давайте теперь навестим Ван Димена.
Кан Дан замедлил шаги от удивления.
— Ван Димена? Почему его в первую очередь? Да и вообще, зачем нам к нему идти? Ты знаешь, где находятся его кабинет и лаборатории. Почему бы нам не отправиться прямо туда и не найти документы, которые тебе нужны? Ты ведь уверен, что определишь, те ли это…
— Уверен.
— Тогда свернем наши палатки и растворимся в ночи. Как арабы, понимаешь? Первоклассная работа: все шито-крыто, и никакого шума. Вот это мне нравится!
Бруно недоверчиво посмотрел на него.
— Скорее тебе понравилось бы раскроить тут всем головы. Я назову тебе четыре причины, почему не нужно поступать так, как ты предлагаешь, и не спорь со мной — смена часовых может произойти в любой момент. Время работает против нас.
— Смена преспокойно спит в своей комнате.
— А если это была вовсе не смена? А если при смене они докладывают куда-нибудь в штаб? А если у них есть офицер, который наблюдает за сменой караула? Нам это неизвестно. Итак, причина первая: то, что нас интересует, может находиться не в кабинете, а в квартире ученого. Причина вторая: возможно, нам удастся убедить его сказать, где находятся документы. Причина третья: если ящики с документами заперты, — а было бы странным, если бы это оказалось не так, — то вряд ли их удастся взломать без шума, а квартира Ван Димена совсем рядом. Но самая важная причина — четвертая. Вы и сами могли бы догадаться.
По их лицам было ясно, что у них нет никаких предположений.
— Я собираюсь забрать его с собой в Штаты.
— Забрать его с собой… — недоверчиво начал Робак. — Это уже чересчур! По-моему, ты спятил.
— Разве? Но какой смысл забирать бумаги и оставлять здесь Ван Димена? Он единственный, кто знает эту проклятую формулу или что там у них имеется, и ему ничего не стоит сесть и снова все записать.
Робак наконец начал понимать.
— Знаешь, у меня и мысли такой не было…
— Как видно, такой мысли не было и у многих других. Странно, не правда ли? Так или иначе, я уверен, что дядя Сэм всегда найдет ему подходящую работенку.
— Например, руководить созданием этого проклятого антивещества?
— Судя по тому, что я слышал о Ван Димене, этот человек скорее умрет, чем будет работать на Штаты. Он ведь перебежчик. У него наверняка имелись серьезные политические и идеологические мотивы для того, чтобы перебраться сюда из Западной Германии. Он не станет с нами сотрудничать.
— Но ты же не можешь так поступить, — возразил Кан Дан. — Похищение людей — тяжкое преступление в любой стране.
— Верно. Но мне кажется, лучше быть похищенным, чем мертвым. Чего вы от меня хотите? Чтобы я заставил Ван Димена поклясться на Библии или на каком-нибудь имеющемся под рукой марксистском трактате в том. что он больше никогда не воспроизведет свои формулы? Вы прекрасно знаете, что он ни за что не согласится. Или оставить его в покое, чтобы он мог писать воспоминания о том,
