– Разве его бог – не твой?
– Отчего же, мой. То, что мертво, умереть не может. – Он улыбнулся уголками губ. – Если я буду говорить слова вроде этих, с Мокроголовым у меня не будет хлопот. А Виктарион…
– Лорд-капитан Железного Флота и могучий воин. В пивных только о нем и поют.
– Когда мой лорд-отец поднял восстание, он отплыл в Ланниспорт вместе с дядей Эуроном и сжег флот Ланнистеров прямо на якоре, – вспомнил Теон. – Но этот план принадлежал Эурону. Виктарион все равно что большой серый буйвол – сильный, неутомимый и послушный, но скачку выиграть не может. Не сомневаюсь, что он и мне будет служить столь же преданно, как служил моему лорду-отцу. Для заговорщика у него маловато ума и честолюбия.
– Зато Эурону Вороньему Глазу хитрости не занимать. О нем рассказывают жуткие вещи.
Теон поерзал в седле.
– Дядю Эурона вот уже два года не видели на островах. Возможно, он умер. – Хорошо бы. Старший из братьев лорда Бейлона никогда не отказывался от старого закона. Его «Молчаливый» с черными парусами и темно-красным корпусом снискал себе мрачную славу во всех портах от Иббена до Асшая.
– Возможно, – согласилась Эсгред, – а если он и жив, то так долго пробыл в море, что стал здесь все равно что чужой. Железные Люди никогда не потерпят чужака на Морском Троне.
– Пожалуй, – ответил Теон и смекнул, что ведь и его тоже могут счесть чужаком. Он нахмурился, подумав об этом. «Десять лет – долгий срок, но теперь я вернулся, а отец еще и не думает умирать. У меня будет время показать себя».
Он подумывал, не поласкать ли снова грудь Эсгред, но она скорее всего скинет его руку, притом эти разговоры о дядюшках порядком охладили его пыл. Успеется еще поиграть, когда они окажутся в его покоях.
– Я поговорю с Хельей, когда мы приедем, и позабочусь, чтобы тебе дали почетное место на пиру. Я сам буду сидеть на помосте, по правую руку отца, но, когда он удалится, спущусь к тебе. Обычно он долго не засиживается – желудок не позволяет ему много пить.
– Печально это, когда великий человек стареет.
– Лорд Бейлон – всего лишь отец великого человека.
– Экая скромность.
– Только дурак принижает себя – ведь в мире полно людей, готовых сделать это за него. – Он легонько поцеловал ее в затылок.
– А что же я надену на твой роскошный пир? – Она протянула руку назад и оттолкнула его голову.
– Попрошу Хелью дать тебе одно из матушкиных платьев – авось подойдет. Моя леди-мать в Харло и возвращаться не собирается.
– Да, я слышала – холодные ветры изнурили ее. Почему ты не съездишь к ней? До Харло всего день морем, а леди Грейджой наверняка хочется увидеть сына.
– Надо бы, да дела не пускают. Отец после моего возвращения во всем полагается на меня. Возможно, когда настанет мир…
– Твой приезд мог бы принести мир ей.
– Теперь ты заговорила как женщина.
– Я и есть женщина… притом беременная.
Мысль об этом почему-то возбудила его.
– По тебе совсем незаметно. Как ты можешь это доказать? Прежде чем поверить, я должен посмотреть, набухли ли твои груди, и отведать твоего молока.
– А что скажет на это мой муж? Слуга твоего отца, присягнувший ему?
– Мы велели ему построить столько кораблей – он и не заметит, что тебя нет.
– Как жесток молодой лорд, похитивший меня, – засмеялась она. – Если я пообещаю дать тебе посмотреть, как мое дитя сосет грудь, ты расскажешь еще что-нибудь про войну, Теон из дома Грейджоев? Перед нами еще горы и мили – я хочу послушать о волчьем короле, которому ты служил, и о золотых львах, с которыми он сражается.
Теону очень хотелось угодить ей, и он стал рассказывать. Весь остаток длинной дороги он занимал ее историями о Винтерфелле и о войне. Некоторые ее замечания изумляли его. «Как с ней легко говорить, благослови ее боги, – словно я знаю ее уже много лет. Если она столь же хороша в постели, как умна, надо будет оставить ее себе…» Он вспомнил Сигрина-Корабельщика, грузного тугодума, с белобрысыми, уже редеющими над прыщавым лбом волосами, и потряс головой. Нет, такая женщина не для него.
Крепостная стена Пайка возникла перед ними как-то совсем неожиданно, ворота были открыты. Теон пришпорил Улыбчивого и крупной рысью въехал во двор. Собаки подняли лай, когда он снял Эсгред с коня, и бросились к ним, виляя хвостами. Промчавшись мимо Теона, они чуть не сбили женщину с ног и принялись скакать вокруг нее, тявкать и лизаться.
– Прочь! – крикнул Теон, пнув большую бурую суку, но Эсгред только смеялась.
Вслед за собаками подоспел и конюх.
– Возьми коня, – сказал ему Теон, – и отгони этих проклятых…
Но малый, не обращая на него никакого внимания, осклабился всем своим щербатым ртом и сказал:
– Леди Аша. Вы вернулись…
– Да, прошлой ночью, – сказала она. – Лорд Гудбразер и я пришли с Большого Вика, и я заночевала в гостинице, а сегодня мой младший братец любезно подвез меня из Лордпорта. – Она чмокнула одну из собак в нос и усмехнулась, глядя на Теона.
Он только и мог, что стоять и пялить на нее глаза. Нет. Не может она быть Ашей. В его воображении, как он понял сейчас, жили две Аши – одна девчонка-подросток, которую он знал, другая смутно похожая на их мать. Ни одна из них не походила на эту… эту…
– Прыщи у меня пропали, когда груди выросли, – пояснила она, – но клюв, как у коршуна, остался.
Теон обрел дар речи:
– Почему ты мне не сказала?!
Аша отпустила собаку и выпрямилась.
– Хотела сперва посмотреть, каков ты есть. Вот и посмотрела. – Она отвесила ему насмешливый полупоклон. – А теперь прошу извинить меня, братец. Мне надо помыться и переодеться для пира. Не знаю, сохранилось ли еще у меня то кольчужное платьице, которое я так люблю носить поверх кожаного бельишка? – Она ухмыльнулась и пошла через мост своей легкой, чуть развалистой походкой, которая так полюбилась ему.
Векс осклабился, и Теон съездил ему по уху.
– Это за то, что тебе так весело. – Еще одна затрещина, посильнее. – А это за то, что не предупредил меня. В следующий раз отрасти себе язык.
Его комнаты никогда еще не казались ему такими холодными, хотя жаровня горела постоянно. Теон стянул с себя сапоги, скинул плащ на пол и налил себе вина, вспоминая неуклюжую прыщавую девчонку с мосластыми коленками. «Она развязала мне бриджи, – бесился он, – и сказала… о боги, а я-то…» Он застонал. Нельзя было выставить себя большим дураком, чем это сделал он.
«Нет, это не я – это она сделала из меня дурака. Вот уж повеселилась, должно быть, сука вредная. А как она хватала меня между ног…»
Он взял чашу и сел на подоконнике, глядя, как солнце закатывается за море и Пайк. «Мне здесь не место – Аша права, Иные ее забери!» Вода внизу из зеленой стала серой, а после черной. Услышав далекую музыку, он понял, что пора одеваться для пира.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
