— Нет! — сказала Шон, отпрянув. Ее спина прижалась к огромному окну, и она ощутила тяжесть страшной тьмы, — Я не могу, Моргана. Я — Карин, а ты не член семьи. Я не могу.
— Сбор! — прошептала Моргана, — Притворись, будто сейчас Сбор. Ты всегда бывала моей возлюбленной на Сборах.
У Шон пересохло во рту.
— Но сейчас же не Сбор, — возразила она. Ей довелось побывать на одном Сборе возле моря, где сорок семей собрались для обмена товарами, новостями и любовью. Но это было до ее крови, а потому никто ее не взял: она была неприкосновенна, так как еще не стала женщиной. — Это не Сбор! — повторила она почти со слезами.
Моргана хихикнула.
— Очень хорошо. Я не Карин, но я Моргана, полная чар. Я могу сотворить Сбор. — Мелькая босыми ногами, она пробежала через комнату и вновь прижала кольца к доске, поворачивая их так и эдак непонятным образом. Затем она воскликнула:
— Взгляни! Обернись и взгляни!
Шон растерянно обернулась к окну.
Под двойным солнцем разгара лета зеленел светлый мир. Ладьи неторопливо скользили по течению реки, и Шон увидела, как слепящее отражение двойного солнца колышется и качается у них за кормой, точно шары мягкого желтого масла, катящиеся по голубизне. Даже небо выглядело ласковым и маслянистым; белые облака плыли, как величавые парусники семьи Крайен, и нигде не было видно ни единой звезды. Дальний берег был усеян домами — и маленькими, точно придорожные приюты, и башнями, больше Каринхолла, высокими и гладкими, как отполированные ветром скалы Изломанных гор. И тут, и там, и повсюду были люди — гибкие, смуглые, незнакомые Шон, и люди из семей, все вперемешку. Каменное поле было свободно ото льда и снега, но на нем везде стояли металлические здания, одни больше Морганхолла, другие (таких было большинство) меньше, все со своими отличительными знаками, все словно присевшие на трех ногах. Между ними располагались шатры и ларьки семей со своими значками и знаменами. И коврики, яркие пестрые коврики любовников. Шон увидела совокупляющихся и почувствовала на плече легкое прикосновение руки Морганы.
— Ты знаешь, что ты сейчас видишь, дитя Карина? — шепнула Моргана.
Шон обернулась к ней с изумлением и страхом в глазах.
— Это Сбор.
Моргана улыбнулась.
— Вот видишь, — сказала она, — Это Сбор, и я выбираю тебя. Отпразднуй со мной. — Ее пальцы соскользнули на пряжку пояса Шон, и Шон не сопротивлялась.
В металлических стенах Морганхолла времена года превращались в часы, превращались в десятилетия, превращались в дни, превращались в месяцы, превращались в недели, снова становились временами года. Время утратило смысл. Когда Шон проснулась на пушистом меху, который Моргана расстелила у окна, разгар лета уже сменился глубокозимьем, а семьи, ладьи и Сбор исчезли. Заря занялась раньше положенного, и Моргана как будто была раздосадована и потому сотворила вечерние сумерки, пору замерзания, несущего зловещий холод, а там, где мерцали звезды солнечного восхода, теперь по медному небу бежали серые тучи. Они ели, а медь сменялась чернотой. Моргана подала грибы и хрустящую зелень, темный хлеб, сдобренный медом и маслом, чай из душистых трав со сливками и толстые ломтики сырого мяса, плавающие в крови. На заедки был сладкий снег с орехами и в заключение горячий напиток из девяти слоев разного цвета и вкуса, в высоких кубках из невозможно тонкого кристалла, и от него у Шон заболела голова. И она заплакала, потому что пища казалась совсем настоящей и очень хорошей, но она боялась, что умрет с голоду, если будет есть ее. Моргана засмеялась, вдруг ушла и вернулась с валяными кожистыми полосками вампирьего мяса и сказала, что Шон может спрятать его в своем тюке и жевать, когда проголодается.
Шон хранила мясо долгое время, но ни разу не откусила ни кусочка.
Сперва она пыталась вести счет дням, запоминая, сколько раз они ели и сколько раз спали, но вскоре постоянные изменения зрелищ за окном и беспорядочная жизнь в Морганхолле совершенно ее запутали. Это волновало ее несколько недель (или дней), но затем она перестала тревожиться.
Моргана может менять время, как ей заблагорассудится, и, значит, Шон нет смысла принимать это к сердцу.
Несколько раз Шон просила разрешения уйти, но Моргана ничего не желала слушать. Она смеялась, творила новые удивительные чары, и Шон забывала обо всем. Как-то, пока она спала, Моргана унесла ее меч и нож, все ее кожи и меха, так что Шон пришлось уступить желанию Морганы и обрядиться в пестрые шелка и дурацкие лохмотья — не могла же она ходить совсем голой! Сначала она сердилась и расстраивалась, а потом привыкла. Да и внутри Морганхолла ей в прежней одежде было жарко.
Моргана делала ей всякие подарки. Мешочки трав, пахнущие разгарлетом. Ветроволк из светло-голубого стекла. Металлическая маска, в которой можно было видеть в темноте. Душистые масла для ванн и склянки с густой золотистой жидкостью, приносящей забвение от тревог. Зеркало, самое лучшее в мире. Книги, которые Шон не умела читать. Браслет, усаженный камешками, которые весь день пили свет, а по ночам сияли, отдавая его. Кубики, в которых звучала странная музыка, стоило Шон согреть их в ладонях. Сапожки, сотканные из металла, такие легкие и мягкие, что их можно было смять в комочек, умещавшийся на ладони. Металлические подобия мужчин, женщин и всяких демонов.
Моргана рассказывала ей истории. У каждого ее подарка была история — откуда эта вещь, кто ее сделал, как она попала сюда. Моргана рассказывала о каждой и вела повествование о каждом своем родственнике и каждой своей родственнице. Неустрашимый Клерономас, облетавший небо в поисках знаний; Селия Марсьен и ее корабль «Преследователь теней»; Эрика Стормджонс, чья семья изрезала ее ножами, чтобы она могла снова жить; яростный Стивен Кобольд Полярная Звезда; печальный Томо; светлая Дейрдре д’Аллеран и ее угрюмый призрачный близнец. Истории эти Моргана ткала из чар. В одной стене была узкая щель. Моргана подходила к ней, вставляла плоскую металлическую коробочку, и тогда все светильники гасли и мертвые родственники Морганы оживали — светлые духи, которые двигались, разговаривали, обливались кровью, если их ранили. Шон принимала их за настоящих людей до того дня, когда Дейрдре в первый раз начала оплакивать своих убитых детей, а Шон бросилась утешать ее и обнаружила, что не может к ней прикоснуться. И только тогда Моргана сказала ей, что Дейрдре и остальные — только призраки, вызванные ее чарами.
Моргана говорила ей о многом. Моргана была ее наставницей, а не только возлюбленной, и терпеливой, почти как Лейн, хотя гораздо чаще теряла интерес и переходила к чему-нибудь другому. Она подарила Шон красивую двенадцатиструнную гитару и стала показывать, как играть на ней, и научила ее немножко читать, и открыла ей кое-какие чары попроще, чтобы Шон было легче жить в корабле. Это она тоже узнала от Морганы: Морганхолл был вовсе не замок, а корабль, небесный корабль: он приседал на своих металлических ногах и прыгал от звезды к звезде. Моргана рассказала ей о планетах — землях возле этих дальних звезд, и добавила, что все вещи, которые она подарила Шон, были оттуда — из краев за Ледяной Повозкой: маска и зеркало с планеты Джемисона, книги и кубики с Авалона, браслет с Верхнего Кавлаана, душистые масла с Брака, травы с Рианнона, Тары и Старого Посейдона, сапожки с Бастионна, фигурки с Чул-Дамиена, золотистая жидкость из края столь дальнего, что даже Моргана не знала его названия. Только стеклянный ветроволк был сделан здесь, на планете Шон, сказала Моргана. До этой минуты ветроволк нравился Шон больше всех остальных подарков, но теперь она обнаружила, что он куда меньше ей по вкусу, чем она думала. Остальные были куда интереснее.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
