Помимо всех этих новых ценностей, произошло возрождение ценностей традиционных, которые тоже сдерживали динамизм. Движение за возврат к семейным ценностям заставило компании дать работникам возможность трудиться дома, что сегодня и делают многие — как мужчины, так и женщины. Оторванность значительной части рабочей силы компании от офисов неизбежно ведет к снижению частоты контактов между сотрудниками, а следовательно, и к снижению инновационности, причем не только удаленных сотрудников, но и работников, продолжающих трудиться в офисах. И это не просто спекуляции. В передовице New York Times описывался тревожный рост числа надомных сотрудников и смелый ход одной из корпораций, Yahoo, и ее нового руководителя Мариссы Майер, которые в прошлом году решили вернуть людей, работавших дома, в офисы172.
В целом, современные ценности, возможно, остались неизменными — то, что эти питательные элементы богатства и личностного роста не иссякли, имеет большое значение для основной идеи этой книги, согласно которой низовой динамизм и рождающиеся из него внутренние инновации должны быть целью любой страны! Да и традиционные ценности, в общем, не всегда дурны. Общество иногда может совмещать некоторые из своих традиционных ценностей с современными, чтобы выйти на путь динамизма.
Расширение связей между государством и экономикойКритики государства, как правые, так и левые, отмечали, что государство вышло далеко за пределы своей классической роли, заключавшейся в корректировке провалов рынка и частичном исправлении экономической несправедливости. Политики используют государственную власть для того, чтобы «купить» поддержку избирателей, а политические партии ищут и принимают пожертвования от компаний, профсоюзов, политических фондов и богатых частных лиц в обмен на поддержку их частных интересов. В конкуренции за голоса и средства, необходимые для кампании, некоторые факты экономической неэффективности и несправедливости попросту теряются в суматохе. Никто, однако, не говорил о том, что политизация правительства привела к утрате современной экономикой определенной доли динамизма, даже если статическая неэффективность и несправедливость не выросли.
В той или иной степени корпоративизм существовал всегда, то есть всегда были отношения между государством с одной стороны и капиталом и рабочим классом с другой. Но сегодня можно говорить о заметном расширении связей между государством и бизнесом, причем произошло оно в основном за последнее десятилетие. В шестой главе рассказывалось о корпоративистских процессах в Америке 1930-х годов, когда значительную власть получили профсоюзы. (В частном секторе в послевоенные десятилетия они значительно сжались в результате описанной Чендлером трансформации компаний в системы, управляемые менеджерами высшего и среднего звена вместе с их подчиненными, но потом влияние профсоюзов распространилось в государственном секторе.) Также в шестой главе рассказывалось о новом этапе развития корпоративизма, начавшемся в 1950-х годах, когда мощные компании стали оказывать значительное влияние на правительство. Этот процесс, разворачивавшийся в Америке, был совершенно очевиден для Дуайта Эйзенхауэра, который в своей прощальной президентской речи, прочитанной в 1963 году, говорил о возникновении «военно-промышленного» комплекса.
В последнее время развился, однако, конгрессово-банковский комплекс, совершенно несопоставимый по своим масштабам со всем, что существовало прежде. Казалось бы, правительство должно было настороженно относиться к банкам, поскольку его долг — следить за тем, чтобы они выполняли ограничения и требования регулирующих органов. Однако банки и политические группы вступили в новые отношения, выгодные им обоим. Одно из таких отношений связано с тем, что банки владеют долговыми обязательствами государства. Обычно от банка требуется, чтобы он владел собственными средствами, а не только активами, иначе он может стать неплатежеспособным при малейшем снижении стоимости этих активов, при этом долговые обязательства государства не отличаются особенной надежностью — правительства могут объявлять дефолт без суда по делам о банкротстве, в котором могли бы быть учтены интересы держателей облигаций. Однако в случае с американскими банками требования достаточности капитала не распространялись на долговые обязательства американского государства (а многосторонние соглашения в Банке международных расчетов освобождают все банки от требований достаточности капитала применительно к любым суверенным долгам). Выгода для банков в том, что им не нужно иметь большой уставной капитал. Выгода для правительства в том, что оно продает свои облигации по более высокой цене, то есть получает более низкую процентную ставку,— когда банки используют снижение издержек, связанных с владением долговыми обязательствами государства, чтобы приобрести их еще больше. Правительство, в свою очередь, способно воспользоваться снижением затрат на выплату процентов, чтобы продать больше долговых обязательств, позволяющих финансировать более значительный или более длительный дефицит бюджета. Выигрыш политических партий, получивших возможность брать более дешевые и, соответственно, более крупные кредиты, очевиден: финансовые средства, направленные группой стран в Грецию во время ее бюджетного кризиса 2011-2012 годов, поступили напрямую в банки, державшие долговые обязательства Греции, чтобы подкрепить их готовность и способность держать значительные объемы суверенного долга. Однако общество ничего не выигрывает от того, что банки отдают предпочтение долговым обязательствам государства, поскольку бизнесу становится сложнее осуществлять инвестиции и финансировать инновационные проекты 173. Вмешательства, препятствующие осуществлению государственного дефолта, не позволяют кредитным рынкам выполнять одну из их функций, а именно — урезать кредит тем странам, которые берут настолько большие займы, что их экономика, а также экономики их торговых и финансовых партнеров дестабилизируются, а в результате вся глобальная экономика теряет устойчивость, что, в свою очередь, сдерживает попытки инноваций, которые и так уже являются достаточно рискованными.
Еще один пример близких отношений государства и банковского сектора связан с ипотечными кредитами. В 1970 году банковский бизнес пополнился двумя финансируемыми государством компаниями, когда конгресс позволил уже существовавшей Федеральной национальной ипотечной ассоциации (Federal National Mortgage Association), известной как Fannie Mae, покупать ипотечные кредиты, не застрахованные другими агентствами, и создал Федеральную корпорацию жилищного ипотечного кредита (Federal Home Loan Mortgage Corporation), известную как Freddie Mac, которая должна была конкурировать с Fannie Mae. Закон, подписанный в 1992 году Джорджем Бушем-старшим, предписывал этим государственным предприятиям распространить финансирование на «доступное жилье» для «семей с низкими и средними доходами». В 1999 году администрация Клинтона затащила Fannie Mae на рынок субстандартных ипотек, обязав корпорацию упростить требования для получения кредита субстандартными заемщиками. В том же году конгресс обязал оба этих государственных предприятия покупать 30% ипотечных кредитов на новое жилье, а банки вынудили выкупать у государственных компаний ценные бумаги, обеспеченные ипотечными кредитами. К 2006 году Fannie Mae и Freddie Mac приобрели ипотек на 2 триллиона долларов, что составляло седьмую часть годового ВВП. Роль, которую сыграло в этой истории правительство, не позволяет в полной мере объяснить размах спекулятивного бума в сфере жилой недвижимости: невыплаты по кредитам на дорогие дома в 2008 году случались с такой же частотой, как и на дешевые. Участие государства не позволяет в полной мере объяснить и то, почему цены на жилую недвижимость выросли на 60%, прежде чем упасть до минимума: свою роль должно было сыграть спекулятивное возбуждение, поскольку для увеличения строительства на 30%, видимо, такой рост цен был не нужен.
