— А ведь здорово может получиться! — с восторгом сказал один из нас. — Представляешь: перешел человек в прошлое, там пристукнул кого-то — и сейчас же назад. Вот и разберись тут! Это ж действительно «идеальное убийство» получится! [1]
— Ну да! — возразил другой. — С какой же это стати наши потомки, хорошие, положительные ребята, будут вытворять этакие штучки! Из любви к искусству, что ли?
— Почему из любви к искусству? По необходимости, конечно… Например… Ну, допустим, они научный эксперимент проводят!
— Хорош эксперимент, при котором надо людей убивать! Что же это за наука такая появится в будущем, по-твоему?
— Да ты что! Это не только в будущем, а и в прошлом бывало, — азартно защищался первый. — Например, врачи себе чуму прививали…
— Так ведь себе, а не кому-то другому! — возразил было второй и вдруг осекся.
Мы оба замолчали и понимающе посмотрели друг на друга.
— Вот именно, — заговорщически прошептал один из нас, — пускай он сам себя… это самое… ну, пристукнет!
— Правильно! — горячо поддержал его другой. — Вот это идея!
Так была решена судьба Аркадия Левицкого (хотя в ту минуту ни мы, ни он еще не знали, что его зовут Аркадием). А заодно — и судьба романа в целом. И судьба соавторов на ближайшее будущее.
Судьба эта оказалась отнюдь не легкой. На смену цветочкам пришли ягодки. Много их было, досыта мы их наглотались!
О путешествиях во времени до нас писали десятки и сотни авторов, и этого нельзя было не учитывать, принимаясь за работу. Мы сразу решили: наш роман будет отличаться от всех прочих повествований о путешествиях во времени тем, что он будет абсолютно реалистичным.
Но как это возможно — написать реалистический роман о заведомо фантастическом событии?
А вот как. Пускай идея, лежащая в основе сюжета, абсолютно фантастична. Но все следствия из нее мы выведем с предельной научной строгостью. Все возникающие возможности проследим в абсолютном соответствии с логикой. Никаких обманов, никаких передержек и фокусов за спиной у читателя! Если логика приводит к выводу, что человек, однажды убитый, должен воскреснуть, мы не будем стыдливо закрывать глаза и делать вид, что он все-таки умер. Нет, мы честно признаем суровую правду: да, воскрес! И не только признаем, но и покажем, почему, на каком научном основании это неизбежно должно было произойти.
Мы дали себе слово быть предельно придирчивыми к каждой детали, быть последовательными и непротиворечивыми, объяснить все, обосновать все, доказать все, до последнего разветвления самой распоследней мировой линии, и ничего себе не облегчать, ничего не писать такого, чего по логике не может быть.
Если б мы знали тогда, на что обрекаем себя! Сколько раз, запутавшись в головоломных противоречиях временных парадоксов, мы жаждали махнуть рукой на честность, слегка подтасовать факты, перебросить героя туда, куда нам удобнее, а не куда ему положено по законам хронофизики, или, пренебрегая логикой, ввести в действие деталь, которая обеспечит эффектнейший сюжетный поворот в конце главы! Сколько раз один из соавторов говорил с тоской: «Ну не могу я больше! Как теперь написано, так пускай уж и остается! Хватит менять!» А другой отвечал сурово, воплощая голос судьбы и долга: «Нельзя! По логике не проходит! Уважай читателя, такой-сякой!» И мы вычерчивали схему за схемой и ломали голову, силясь решить бесчисленные каверзные вопросы, возникающие по ходу действия. Например: с каким своим двойником встретится «Аркадий-путешественник» при втором переходе в прошлое, — с тем же, с которым он разговаривал в прошлый раз, или это будет уже другая мировая линия и другой двойник? Или: каким образом Аркадий и Борис перешли в будущее, если на новой линии, куда их внезапно перебросило, они не могли подготовить для себя в будущем включенную хронокамеру? И так далее, и тому подобное — до самой последней страницы.
Как мы завидовали беспечным и щедрым авторам, которые, ничтоже сумнящеся, снабжали своих героев всем, чего их геройская душа пожелает! Срочно потребовалась хронокамера нате, голубчики вы мои, вот она!
А что хронокамера не может здесь появиться, что это противоречит всей логике повествования, — велика важность! Читатель в этом не разберется, читатель все проглотит!
Но мы хотели, чтобы читатель все понимал, во всем разбирался и верил нам не слепо, а обоснованно. Поэтому мы старательно посвящали его во все тайны хронофизики — пускай глядит и убеждается, что у нас нигде нет подвоха!
Логика нас терзала, но она же нас и выручала, Сколько раз мировые линии открывали нам то, чего мы сами не ожидали! Однажды открыли даже, что мы потеряли одного героя! Нам и в голову не приходило, что он существует, но чертежи беспристрастно свидетельствовали — вот он, еще один Аркадий! И пришлось нам соображать: что же он помнит, что пережил? А когда сообразили — ахнули: стоит ему открыть рот, и все тайное станет явным, и нечего будет делать всем остальным героям. Пришлось срочно придумывать, как его обезвредить, чтобы он не заговорил!
В другой раз мы увидели, опять-таки с помощью чертежей, что пропустили целую мировую линию — линию «промежуточного Бориса». И снова мы колдовали над схемами, выискивая там вакантное место еще для одного Стружкова и рассчитывая до мельчайших деталей все его действия и слова…
И каждый шаг приходилось объяснять — и читателям, и самим себе, и героям… Да, мы с горечью признаемся, что наши герои далеко не всегда оказывались на высоте положения! Они то и дело запутывались в паутине мировых линий, забывали, кто есть кто, где есть где и когда есть когда. Помощи от них ждать не приходилось! А соавторы и сами частенько сбивались с толку и растерянно спрашивали друг друга: «Слушай, это который же Аркадий?», или: «А этот Борис откуда еще взялся?»
В конце концов мы решили приложить к роману наши рабочие чертежи, чтобы читатели могли по ним сверяться и ориентироваться, блуждая по лабиринту времени вслед за героями.
Теперь роман стал уж окончательно непохож на все известные нам произведения о путешествиях во времени. Обычная процедура следствия — и вспышки призрачного пламени в хронокамере; бытовые разговоры о загородных прогулках и магнитофонных записях — и веера мировых линий на чертежах, ветвящиеся всё новыми отростками; Борис Стружков беседует со следователем, с товарищами по работе, с институтской буфетчицей — и тот же Борис общается с недавно умершим другом и со своим двойником… В сочетании все это показалось нам настолько причудливым, что мы, признаться, встревожились, когда заново проглядели подряд всю рукопись. Даже под ложечкой начало весьма неприятно сосать. Что же это мы такое написали, в конце-то концов? Фантастический роман — или научный трактат? Детектив — или задачник по хронофизике?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
