То камни от радости плачут, то они поют… То, если вновь обратиться к мемуарам Тренева, тяжкие камни давили на горьковскую душу… Как тут не вспомнить старинное изречение: «Если бы камни могли говорить»!..
Кое-что проясняют отличающиеся наибольшей достоверностью записанные позднее воспоминания медсестры Чертковой, находившейся при Горьком неотлучно (лишь ее Сталин оставил при нем 8 июня, грубо удалив остальных). «Про то, что А.М. читал Конституцию и спрятал газету к себе под подушку, как написал Сперанский, — не помню. При мне этого не было. Если бы газета лежала под подушкой, я бы видела».
Конечно, вокруг смерти Горького нагромождено немало мифического, и тут автору книги очень выгодно было бы поставить точку: вроде бы наглядно раскрывается, так сказать, «технология» создания мифа.
Однако Горький мог говорить высокие слова о Конституции, которую он во время болезни не читал сам и не слышал от кого-либо (ну, не нелепо ли выглядела бы картина чтения этого сугубо официального документа с его казенной лексикой умирающему человеку?).
Первоначальный вариант проекта Конституции, еще до его опубликования в печати, Сталин прислал ему «месяца за четыре до его смерти», как свидетельствует навестивший его в Крыму Маршак. Говоря точнее — 12 февраля. Если верить мемуаристу, Горький говорил о проекте возвышенно: «Вот книжка, которая превосходит все наши писания… это документ величайшей взрывчатой силы».
Почему «если верить»? Да потому, что не только приведенные, но и множество других примеров говорят о явных потугах приблизить Горького к Сталину, сделать его чуть ли не робкой тенью вождя.
Но в данном случае подвергать сомнению достоверность слов Маршака не приходится. И дело вовсе не в каком-то слепом преклонении перед диктатором. Почему бы и не радоваться Документу, обещавшему стране переход к новой, гораздо более демократической форме существования? Уж Горький-то прекрасно знал, что автором основного текста Конституции является Бухарин, человек, с которым его связывали самые тесные дружеские отношения.
Оба они в конце концов оказались романтиками, идеалистами, продолжавшими верить в возможность повлиять на Сталина в достижении своих планов демократизации страны и ее культуры с опорой именно на новую Конституцию. Вот откуда многозначительная формулировка — «документ величайшей взрывчатой силы». Ни тот, ни другой не допускали мысли, что рождается, как скажет позже Пастернак, Конституция, не рассчитанная на применение.
Наоборот, они как раз стремились сделать все, чтоб подобный документ поскорее внедрялся в жизнь, становился ее реальностью. И опираться на него в своих действиях они начали еще до его официального утверждения.
В феврале 1936 года в «Социалистическом вестнике» появилась анонимная статья, в которой сообщалось, что в России в условиях рождения новой Конституции будто бы начинает оформляться новая партия, партия интеллигенции, а возглавлять ее собираются Горький и академик Павлов[73].
Что касается Павлова, то в это время контакты престарелого, но еще весьма бодрого академика с писателем были весьма активны, причем Павлов не скрывал резко критического отношения к порядкам в стране. Он отличался, как известно, той предельной независимостью суждений, которая и должна характеризовать умонастроение подлинного интеллигента, но которая, по мнению Сталина, как раз была главным источником крамолы и подлежала беспощадному искоренению. Павлов, и ранее досаждавший властям своим радикализмом, совсем впал в немилость после убийства Кирова.
С благодарностью отвечая на одно из официальных поздравлений по случаю 85-летия, Павлов пишет: «К сожалению, я чувствую себя по отношению к нашей революции почти прямо противоположно Вам. В Вас, увлеченного некоторыми действительно огромными положительными достижениями ее, она „вселяет бодрость чудесным движением вперед нашей Родины“, меня она, наоборот, очень часто тревожит, наполняет сомнениями.
Видите ли Вы ясно, не затуманенными глазами, тоже огромные и также действительные отрицательные стороны ее! Думаете ли Вы достаточно о том, что многолетний террор и безудержное своеволие власти превращают нашу и без того довольно азиатскую натуру в позорно рабскую? Я видел и вижу постоянно много чрезвычайных примеров этого. А много ли можно сделать хорошего с рабами? Пирамиды, да; но не общее истинное человеческое счастье».
Но что там ответ на поздравление отдельного лица? Вот что изволил писать академик прямо в Совет Народных Комиссаров СССР: «Во-первых, то, что вы делаете, есть, конечно, только эксперимент и пусть даже грандиозный по отваге, как я уже и сказал, но не осуществление бесспорной насквозь жизненной правды — и, как всякий эксперимент, с неизвестным пока окончательным результатом. Во-вторых, страшно дорогой (и в этом суть дела), с уничтожением всего культурного покоя и всей культурной красоты жизни.
Мы жили и живем под неослабевающим режимом террора и насилия. Если бы нашу обывательскую действительность воспроизвести целиком без пропусков, со всеми ежедневными подробностями — это была бы ужасающая картина, потрясающее впечатление от которой на настоящих людей едва ли бы значительно смягчилось, если рядом с ней поставить и другую нашу картину с чудесно как бы вновь вырастающими городами, днепростроями, гигантами-заводами и бесчисленными учеными и учебными заведениями. Когда первая картина заполняет мое внимание, я всего более вижу сходство нашей жизни с жизнью древних азиатских деспотий».
Когда же отправил свое письмо властям уважаемый академик? Три недели спустя после убийства Кирова! И это вместо того, чтобы присоединить свой голос к тысячам голосов, выражающих непоколебимую волю народных масс и их поддержку политики великого вождя народов! Ну ладно бы он написал одно письмо сгоряча. Но он стал обращаться в правительство вновь и вновь.
Павлов скончался месяц спустя после холодновато-учтиво-наставительного ответа Молотова. Скончался, хотя обладал отличным здоровьем, несмотря на почтенный возраст. Пользовавших его врачей во время неожиданного заболевания сменила бригада, специально присланная в Ленинград из Москвы. Один из учеников академика, его лечащий врач, профессор В. С. Галкин, утверждал, что Павлова умертвили…
Нетрудно догадаться, как мог прореагировать на сообщение о новой партии Сталин, стремившийся сосредоточить в своих руках максимально возможную единоличную власть и задумавший гигантский план устранения всех, кто мыслил (и даже мог бы мыслить!), игнорируя установки вождя. Что же касается Конституции, то она была рассчитана на общественное мнение Запада, которое, как Сталин убедился, куда больше внимания уделяет роли России в делах международных, в борьбе с нарастающей угрозой фашизма, нежели ее внутренним проблемам и конфликтам.
Наивные люди типа Бухарина и Горького думают о новой партии! Только этого Ему не хватало! Нельзя допустить не только создания партии, но даже малейшего упоминания об этом крамольном намерении в печати. Дурной пример заразителен. А уж если он прикрывается ссылками на Конституцию и прочие отголоски гнилого западного либерализма тем более!
В полной ли мере достоверны сведения о попытках создания особой, самостоятельной партии, мы пока не знаем. Но потребность в такого рода организации для Горького стала весьма велика именно в это время, когда «Правда» перешла к открытому наступлению на него, да еще лишая возможности ответного слова! А складывать оружия он не собирался!
Горькому могло показаться, что открываются благоприятные возможности: провозглашалось вступление страны в новый период ее развития, связанный с разработкой и принятием новой Конституции. Начинали с особой силой декларироваться достижения социалистического строя, и теперь сама идея создания новых демократических структур могла кому-то, особенно на Западе (но не только там!), показаться весьма заманчивой и реальной.
Не лишено оснований и предположение о том, что о попытках создания двух партий узнали в «Соцвестнике» именно от Бухарина, выезжавшего в это время за рубеж для приобретения архива Маркса и встречавшегося с Николаевским, редактировавшим «Соцвестник».
Не исключено, впрочем, и предположение совершенно особого рода, а именно, что все это было просто провокацией, направленной и против Павлова, и против Горького, а в конечном счете и против Бухарина (вот сколько «зайцев» можно было убить одним выстрелом!).
ГЛАВА XXXIII
Резонанс
…Спустя пять лет после смерти Горького академик В. И. Вернадский записывал в своем дневнике: «Узкое. 18.VI-1941. Смерть Горького 18 июня 1936 года. Об убийстве его тогда никто не подозревал. Это „открылось“ позже, и жертвами явились Левин и Плетнев — которые „сознались“ во время процесса. Уже во время процесса мне показалось подозрительной роль Ежова — помощника Ягоды — грубо-глупым рассказом об обоях его помещения[74]. Левин, который был врачом Кремля, друг Я. В. Самойлова (ученика Вернадского. — В.Б.), и который в конце XIX века лечил нашу семью, мягкий и честный человек; когда его пришли арестовывать, он позвонил Ежову; тот ему сказал, чтобы он не беспокоился, и т. п.
