во что бы то ни стало, а я добьюся толку в этом бестолковом деле.
А пока со двора вышел я на широкую тополевую аллею, по которой мы вчера въехали в этот лабиринт. Пройдя аллею, вышел я на пригорок. Посмотрел вокруг — лес непроходимый, из лесу кой-где рядами в разных направлениях торчали верхушки тополей и вился яркий голубой дымок по направлению к дому. «Не бывший ли это разбойничий притон?» — спросил я сам себя и возвратился вспять, дивяся виденному.
Мне хотелося пробраться как-нибудь в сад. Но как? Этого я не знал и благоразумно предоставил это дело случаю. Случай не замедлил представиться. Из аллеи, по которой я выходил и теперь возвращался в дом, показалась мне в правой руке узенькая дорожка или, как говорят земляки мои, волчья стежка. Я воспользовался волчьей стезей и вошел в темный липовый лес. Пройдя шагов сотню, в лесу показался фруктовый сад без всякой ограды. Пройдя фруктовый сад, я, как околдованный богатырь, остановился перед тремя ветвями расходившейся дорожки. Подумал с минуту и выбрал крайнюю слева, ведущую, как мне казалось, к дому. Избранная мною дорожка вилась между старой лещиной (орешник), между которой торчали тоже старые, толстые, развесистые липы и такие же суховерхие грабы и клены. Все это было освещено теплым утренним солнцем и, как пишется, само просилося под кисть живописца. Но мне в это время было не до живописи, меня занимал вопрос, куда приведет меня волчья дорожка? А чтобы разрешить эту задачу, я удвоил шаги, и только что я удвоил шаги, как наткнулся на толстый белый корень, лежащий поперек дорожки. Я остановился, поднял голову. Смотрю — и вижу: старый, сухой огромный клен распустил свои обнаженные ветви, как патриарх седой воздел дряхлеющие руки над чадами чад своих, моля о благословении вездесущего.
Как ни был я занят результатом таинственной дорожки, но перед дряхлым праотцем орешника остановился и чуть-чуть было не снял шапку. Так иногда случается встретить на улице благообразного старца, и рука невольно подымается к шапке. Это прекрасное чувство, я думаю, врожденное уже в человеке, а не воспитанием усвоенное. Как бы там ни было, только я, как перед живым существом, с благоговением остановился перед усохшим величественным кленом. Солнечные лучи, проскользнувши сквозь густые ветви орешника, упали на его древние, обнаженные стопы, то есть на корни, и так эффектно, так ярко прекрасно осветили их, что я сколько можно дальше отодвинулся назад, уселся в тени орешника и, как настоящий живописец, любовался светлым, прекрасным пятном на темном серозеленом фоне.
Как долго я наслаждался этой картиной, не помню. Помню только, как крупная капля росы с листьев орешника упала на лицо и разбудила меня.
Проснувшись, я рассудил, что тут мне делать нечего, потому что светлое пятно исчезло. Остался только сухой клен и его самые обыкновенные корни. Лениво приподнялся я, стряхнул с себя сухие листья и, как ни в чем не бывало, пустился дальше по волчьей дорожке. Дорожка привела меня к какому-то сараю без окон и дверей, примкнутому к главному корпусу здания с разнокалиберными окнами. Сарай, вероятно, заключал в себе какую-нибудь фирму «Отраду» или «Наслаждение», то есть конюшню или псарню. Дорожка, коснувшись помянутого сарая, повернула вправо. Я пошел далее. Кустарники' орешника сменились кустарниками бузины, крыжовника и смородины. Значит, я добрался уже до настоящего господского сада. Ладно, думаю себе, и продолжаю свой загадочный путь. Вскоре вышел я в тополевую аллею. Смотрю, в конце аллеи белеет какое-то здание. Не вчерашний ли это павильон? Он же и есть. Я прибавил шагу и через минуту очутился у знакомого павильона. Двери были растворены, вхожу и вижу безмолвную панну Дороту, сидящую за круглым столом перед блестящим огромным серебряным кофейником.
— Доброго рана,— сказал я ей, кланяясь.
— Доброго полудня,— ответила она, кивнув головой, и почти улыбнулась.
Едва успел я нецеремонно сесть против панны До-роты, как вбежала или, лучше сказать, впорхнула в павильон ранней птичкой моя прекрасная Елена и повисла у меня на шее.
— Сваволишь, Гелено! — проворчала дуэнья и принялась разливать кофе.
— Где вы пропадали? — быстро спросила у меня резвушка Гелена и, не дав мне выговорить ответа, продолжала:
— А брат хотел уже ехать за вами в Будища. А бедный Прохор плачет от горя. Я тоже чуть-чуть не заплакала,— прибавила она улыбаясь.
— Да! — сказала она, как бы вспоминая что-то.— Мне нужно вам приятную новость сказать по секрету.
И, наклонясь ко мне, прошептала:
— Вы понравились панне Дороте!
— Рад стараться,— сказал я смеясь, а про себя подумал: «убил бобра!»
— Не смейтеся,— сказала она серьезно,— это большая редкость. Ей даже брат мой не нравится. Я не
знаю, чтобы ей кто нравился, кроме меня и Прохора. А вы третий, вот что! — прибавила она, взглянув на безмолвную панну Дороту.
— А когда так,— сказал я шутя,— так нечего напрасно время тратить: честным пирком да и за свадебку.
— Она не пойдет замуж,— пресерьезно сказала прекрасная Елена.— Она давно уже черница, сестра-кармелитка, и для меня только остается здесь и не едет в свой кляштор.
— Гелено! кофе стынет! — сказала громко панна Дорота.
— Зараз, моя мамочко! — сказала нежно моя прекрасная собеседница и протянула руку к чашке.
После минутного молчания она снова обратилась ко мне и сказала:
— Я слышала, что вы умеете рисовать портреты. Нарисуйте мне мою мамочку, мою милую панну Дороту.
— Сваволишь, Гелено! — проворчала панна Дорота и едва заметно улыбнулась.
— Не сваволю, моя любая мамуню, не сваволю. Когда вы уедете в свой кляштор, я буду смотреть на портрет ваш и буду ему книгу читать, как вам теперь читаю. Нарисуете? — прибавила она, быстро бращаясь ко мне.
Я дал слово исполнить ее желание.
— И брата нарисуете? — спросила она наивно.
— И вас, и брата, и всех нарисую.
— Как я рада! Как я рада! — сказала она, хлопая в ладоши.
— А есть ли у вас краски? — спросила она после минутного восторга.
— Есть в Будищах,— сказал я.
— Так это все равно, что и здесь,— сказала она и выбежала из павильона.
Через полчаса она возвратилась назад и сказала:
— Брат сам едет в Будища и привезет вам все, и даже вашего Трохима. Брат мой его очень любит, а я его еще и не видала,— прибавила она.— Должен быть хороший человек, когда брат полюбил.
