Итак, иудеи ставят в вину Христу Его царство над Израилем. Поэтому они справедливо изгнаны из него, но приняты и подчинились язычники и вошли в Царство Христово: «Проси, — сказано, — от Меня, и дам Тебе народы в наследие Твое и во владение Твое — концы земли» (Пс. 2, 8). Между тем как один израильский народ впадает в неистовство (против Него), все народы даются Христу и вместо одной земли, разумею — иудейской, концы вселенной, как и Павел говорит: «отпадение их — богатство мира и уменьшение их — богатство язычников» (Рим. 11, 12).
Когда Пилат услыхал эти речи иудеев между собою, он уже ясно говорит и требует ответа от Господа, действительно ли Он есть царь иудейский. По-видимому, он заботится и думает об опасности для власти кесаря и поэтому делает точный допрос, желая уже дать должное направление делу, чтобы и в надлежащем виде проявить врученную ему римлянами власть.
Отвеща Иисус: о себе ли ты сие глаголеши, или инии реша тебе о Мне? [417] (18, 34)
Так как, говорит, никто открыто не обвиняет Меня в этом, то откуда же происходит у тебя этот вопрос? Но никакому сомнению не подлежит, что эта жестокая клевета есть дело коварства и злоумия иудеев, ибо ведь не можешь, говорит, ты быть сам и судьею и обвинителем. А говорит это Христос, давая понять Пилату, что от Него не может скрыться ничто сокровенное, втайне устроенное или сказанное, чтобы, уразумев Его вышечеловеческую природу, несколько медленнее шел к исполнению жестокого замысла приведших (Христа на суд к Пилату), и вместе научая тому, что весьма несправедливо подчиняться голосу других и вынужденно наказывать Того, Кто не изобличен ни в чем таковом.
Отвеща Пилат: еда аз иудей есмь? Народ Твой и архиереи предаша Тя мне: что сотворил еси? [418] (18, 35)
Явным уже делает разбойное скопище иудеев и как бы выставил напоказ это сборище обвинителей. Говорит как бы нечто подобное следующему: не мне ведь надлежит знать ваши законы, ибо я не иудей, но это всего более подобает Твоим соотечественникам и совоспитанникам, которые, может быть, и знают, что привели подлежащего смертной казни. Таким образом обвиняет самого себя, ибо сказать: «Что сделал Ты?» — означает не что другое, как именно это. У Евангелиста было большое старание как можно подробнее рассказать бывшее на самом суде и о том, что Пилат спрашивал Иисуса: «Что сделал Ты?» — ибо чрез это вполне можно было узнать отсутствие преступлений и что, хотя ничего не было указано и Спаситель наш Христос не был изобличен ни в чем, однако ж, в конце концов, последовало нечестивое и несправедливейшее осуждение на смерть.
Отвеща Иисус: Царство Мое несть от мира сего: аще от мира сего было бы Царство Мое, слуги Мои подвизалися бы, да не предан бы бых иудеом: ныне же Царство Мое несть отсюда [419] (18, 36)
Прекратил страх у Пилата как уполномоченного стража царства кесарева. Он ведь думал, что Христос замышляет восстание против человеческого закона вообще, так как и это болтали иудеи, делая на это намек в словах: «Если бы не был Сей злодеем, мы бы тебе не предали Его» (Ин. 18, 30), называя злом восстание. Притворялись они столь благорасположенными к римлянам, что отнюдь не допускают даже на языке иметь слово отступления. По этой-то вот причине, говорят, они и привели Его и желают подвергнуть наказанию. Но, защищаясь против этого, Христос не отрицал, что Он есть царь, ибо должен был говорить истину. Но Он ясно изобличает, что не был врагом царства кесарева, являя власть Свою не земною, но, как это свойственно Божеству, господствующею над небом и землею и еще высшими мирами.
Какое же, однако, этому доказательство и что уничтожает подозрение в этом? То, что Он отнюдь не пользуется какими-либо охранителями и защитниками и совсем не имеет желающих сражаться за Него не только для того, чтобы Ему не лишиться царства, но и даже для того, чтобы избежать угрожавшей Ему опасности, притом навлекаемой на Него как со стороны иудеев, так и от самого властвовавшего над иудеями, то есть кесаря. Когда, таким образом, было уничтожено обвинение в этом посредством столь ясного доказательства, дерзость Пилата против Христа является уже не имеющею никакой причины. Ведь никто не принуждал и никакое основание не влекло его к тому, чтобы для удовольствия иудеям он отдал на погибель душу свою и разделил с ними вину Христоубийства.
Впрочем, сказав, что Царство Его премирное, Христос не только устраняет страх Пилата и удаляет подозрение в бунте, но и побуждает его мыслить о Нем нечто великое и чрез эту защиту Себя как бы полагает начало наставлению о Себе.
Рече же Ему Пилат: убо (итак) Царь (ли) еси Ты? [420] (18, 37)
Истину (изреченную Христом) обращает в обвинение Христа. Услыхав, что Царство Мое не отсюда, он уже освобождается от страха пред бунтом. Однако ж считает это за признание обвинения и вменяет в вину то, что Он вообще сказал, что имеет царство, хотя и утверждает, что оно не земное. Сводит ответ Иисуса как бы к следующему: Ты признался уже, что царь Ты.
Отвеща ему Иисус: ты глаголеши, яко Царь есмь Аз; Аз на сие родихся и на сие приидох в мир, да свидетельствую (о) истине: всяк, иже есть от истины, слушает Моего гласа. [421] Глагола Ему Пилат: что есть истина? [422] (18, 37–38)
Ни отрицает славы Своего Царства, ни одними только словами Пилата не ограничивает удостоверения в этом, ибо Он есть царь как Бог, хотя бы кто и не желал этого. Но показал опять силу истины, заставившей Пилата даже невольно высказать славу Судимого. Ты сказал, говорит, что царь — Я. Для того именно, говорит, и родился Он и пришел в этот мир, когда стал человеком, чтобы свидетельствовать об истине, то есть чтобы, изъяв ложь из мира и низвергнув насильничавшего обманом демона, показать царящую над всем истину или истинно и природно царственную Природу, Коей сила власти и владычество над небом и землею и над всем вообще приведенным к бытию предоставлена не вследствие насильничества и не как приобретенная или отвне данная, но является присущею природно и существенно. И чтобы опять показать, что Он знает грубое неверие Пилата и его нерасположение к правомыслию, полезно присоединяет: Всякий, сущий от истины, слышит Мой голос. Ведь слово истины благоприемлемо для познавших уже и любящих ее, а для не таковых — нет. Так и пророк Исаия говорил к некоторым: «Если не уверуете, и не уразумеете» (Ис. 7, 9).
Истинность этого тотчас же доказывает Пилат своими словами: Что есть истина? Как для людей с поврежденным взором телесным и совсем потерявшим чувство зрения посредством глаз не имеет никакого значения, в отношении именно цветов, если кто и принесет золото или покажет блестящий и драгоценный камень, даже и самый свет солнечного луча не вызывает в них никакого удивления, так как все это не производит на них никакого впечатления и ничто таковое не может доставлять им пользы; так и для имеющих ослепленный ум истина кажется чем-то не имеющим ни красоты, ни вида, хотя она и посылает в души созерцающих ее умственный и Божественный свет.
И сие рек, паки изыде ко иудеям и глагола им: аз ни единыя обретаю в Нем вины: [423] есть же обычай вам, да единаго (узника) отпущу вам на Пасхе: хощете ли убо отпущу вам Царя Иудейска? [424] (18, 38–39)
В осуждение нечестия и вместе и жестокости иудеев предлагает им познание правды и долга тот, кто не мог похвалиться Божественными наставлениями, но был стражем человеческих узаконений и чтил исключительно уставы только тех, от кого имел дар начальства. И если бы вожди Иудейского народа решились делать или помышлять таким же образом, то по всей вероятности они могли бы избежать сети диавольской и отклонить гнуснейшее из всех других зол, разумею, конечно, убийство Христа.
Итак, Пилат отказывается осудить Христа, ни в каком беззаконии не захваченного или обличенного, и говорит, что совершенно далекого от всякой вины не подобает, конечно, подвергать наказанию, а также решительно утверждает, что это всецело противоречит и его (языческо-римским) законам, пристыжая ужаснейшее безумие иудеев против Божественного закона. Думал он, что выставлявших себя вестниками правды и законности он должен тотчас же убедить предъявлением справедливого и должного. Но, с другой стороны, поразмыслив, вероятно, о том, что объявление Приведенного на суд свободным от всякой вины послужило бы немалым обвинением иудейского легкомыслия, чтобы этим не возбудить в них, пожалуй, еще большую жестокость и неуместное честолюбие, — придумывает выход для этого и как бы некоторую прекраснейшую окраску, говоря так: Есть обычай у вас, чтобы одного узника отпускал я вам на Пасхе, хотите ли поэтому, отпущу вам Царя Иудейского?
