Читаем без скачивания Мурлов, или Преодоление отсутствия - Виорэль Ломов

Как только Мурлов вышел из музея, с ветки сорвалась Ворона и села к нему на плечо.

– Дай банан! – чревовещнула она.

– Отстань! – Мурлов тряхнул плечом. – Бог подаст. Видишь, детям несу.

– Др-ря-ань! – натурально проорала Ворона и полетела. – Ничего тогда не скажу!

– Да на! На! – крикнул ей вслед Мурлов, протягивая банан. Ворона вернулась. Мурлов очистил банан, протянул его птице. Банан вильнул бананово-женским телом, подмигнул Мурлову на прощание и тут же исчез в вороньей глотке.

– Не ходи туда! – каркнула Ворона.

– Ты свои сказки оставь для Буратино, – отмахнулся от нее Мурлов.

– Как знаешь. Не пожалей потом.

Во дворе центрального телеграфа были бомж в оранжевой куртке у мусорного ящика и дворовая команда серых собак с тусклым взглядом на жизнь. Бомж предлагал беременной суке краюху хлеба, а та скалила зубы и беззвучно рычала. Что ж, часто собаки очеловечивают людей, а сами звереют от них.

Спустившись по ступенькам, Мурлов прочитал на двери «Отдел кадров. Входить без стука». Мурлов постучал и вошел. В нос крепко ударил запах олифы и свежей стружки. В полупустом помещении был один верстак, весь в пятнах, на котором с краю стоял бюст Ленина с нахлобученной на голову кепкой и тумбочка, на которой свернувшись спала кошка. Из соседнего помещения доносился визг циркулярной пилы.

Мурлов заглянул на визг.

– Есть кто?

– А кого надо? – из кучи опилок вылезла копия графа, но только со средним образованием. Вылитый браток. Отключила пилу.

– Да мне никого не надо. Приказ о назначении надо.

– Вот, ящики мастерю, прекрасная профессия! – сказала копия и уныло оглядела помещение. – Отвратительная должность!

Кадровик прошел в первую комнату. Открыл тумбочку, извлек из нее кружку, смятую пачку грузинского чаю, кипятильник, папку с тесемочками. Положил все это на пол, погладил кошку и засунул ее в тумбочку.

– Совсем не ловит мышей!

Не торопясь, развязал тесемочки, нахмурившись, покопался в бумажках.

– Мурлов, что ли?

– Мурлов.

– Распишись. Твой коньяк? Не любитель. А бананы оставь.

Мурлов похлопал себя по карманам. Ручки, как всегда, не было.

Кадровик подошел к Мурлову и неуловимым движением полоснул его бритвой по подушечке большого пальца.

– Не дергайся. Нервные все пошли! Вон туда приложи. Сюда, сюда, – он подвел Мурлова к верстаку и приложил его палец к поверхности стола. – Вот, минуту подержи, кровь впитается и вся информация будет у него, – он ткнул пальцем куда-то вниз, – в папке с файлами «Дактилоскопия».

Мурлов, приглядевшись, понял, что пятна на верстаке – отпечатки пальцев.

– Лейкопластырь-то хоть есть?

– Так затянется. Не боись, спида не занес. У нас его нет.

– Надо бы как-нибудь занести. Позвонить-то можно?

– Сказали тебе, от вахтера позвонишь. Все? Ар-риведерчи! Коньяк забыл.

Из тумбочки вылезла кошка с мышью в зубах.

В парке Мурлов сорвал листик с дерева и, плюнув на него, обмотал кровоточащий палец.

В каморке из ДСП сидел вахтер, и Мурлов, кивнув на разбитый телефон, спросил:

– Можно?

Вахтер молча протянул Мурлову трубку.

– Извините, как позвонить Горенштейну?

Вахтер молча ткнул пальцем в список под стеклом. Какие басни имел в виду граф?

– Мне графа. Граф? Это Мурлов. Мне больше подходит примечание.

– И что же вы хотите взамен? – донесся с хрипотцой, но сочный, как груша, голос Горенштейна. – Не забыли про эквивалент?

– Не забыл. Я полагаю, для вас это не будет превышать сумму, указанную в контракте.

– Вы сильно рискуете, голубчик. Откуда вам знать мои расценки на услуги? Я вам показывал прайс-лист? Ну, да как хотите. Прощайте.

Мурлов набрал домашний номер.

– Дима? Наконец-то! Ну, рассказывай, рассказывай, – глухо, как из другой жизни, послышался голос Натальи.

– Любопытство не порок, – сказал Мурлов и с ужасом подумал, не относятся ли устные условия контракта и к родной, что называется, жене. Наверное, нет. Да ну, абсурд! При чем тут жена? Он рассказал ей все, даже о девицах, не посвятив лишь в последнее свое решение. Еще начнет переубеждать.

– Ну, что там, что было еще? – допытывалась жена.

– Не забудь Сизикову позвонить. Скажи… Придумай сама, что сказать. Коньяк пообещай, пару бутылок.

Вахтер, казалось, не прислушивался к разговору и читал толстую книгу в потертом коленкоровом переплете. На маленькой плиточке закипел чайник. Старик привычными движениями, не отрываясь от книги, заварил в стакане чай.

– Как граф? Он тебя берет на работу? Понравился ты ему? Что обещал? Загранку? А семья? Или один? – снова и снова спрашивала она, хотя он обо всем уже подробно рассказал. – Дима, тут у меня его визитка. На ней слово какое-то. «Пора». На рубашке, белым по черному. Что пора? Куда пора? Дима!

Что это она? Боится, что он положит трубку? Мурлов замолчал.

– Дима! Димочка! Не клади трубку! Ради Бога! Ради всего святого! Любимый! Родной! – донеслось из телефона.

Мурлов испуганно посмотрел на вахтера и тихо опустил трубку на аппарат. Аппарат явственно сам произнес:

– Вот и все.

У вахтера в глазах промелькнуло сожаление.

– Вот это вы зря. Никогда не надо спешить, – сказал он. – Время-то зачем раньше времени закрывать. Оно само закроется, когда ему надо будет. И без скрежета закроется. У него дверь – всем дверям дверь! Вы, по всей видимости, к директору? Директора еще нет…

Глава 43. О домовом Филе

Когда Мурловы переехали на новую квартиру, Наталья захватила с собой и домового Филю. Для этого она на старой квартире поклонилась всем четырем углам спальни и сказала:

– Филя, малыш! Пойдем жить с нами на новую квартиру. Тебя там никто не станет обижать и ты будешь полным хозяином! Пошли, а?

Филя поселился на их старой квартире с незапамятных времен, года через два после свадьбы Мурлова и Натальи, а может, и раньше. Началось с того, что Наталья стала вдруг слышать какие-то звуки, шорохи, которые раньше не слышала, и замечать тени и движения воздуха, которых до этого не было. Лежит она, например, в спальне, читает и слышит, как из кухни ее зовет кто-то:

– Ната-аша!

– Чего? Чего вам? – спрашивает она.

А из кухни опять:

– Ната-аша!

Она поднимается, идет на кухню.

– Ну, чего вам надо? – спрашивает, а спрашивать-то не у кого, никого нет на кухне. – Ты, что ль, звал? – спрашивает она Мурлова.

– Когда?

– Ты? – спрашивает Димку.

– Нет, мамочка.

И так чуть ли не каждый день.

– Вы ничего не слышали?

– Ничего.

А раз ничего не слышали, как тут объяснить свои галлюцинации. А то стряпает, а ее за юбку кто-то сзади вроде как дернет или потреплет легонько. Посмотрит – никого нет. Кошка на шкафу дрыхнет. Собака в кресле свернулась. Через месяц таких «кажимостей» Наталья стала усмирять Невидимку.

– Филя! – (она назвала его Филей) – Филя, не безобразничай! Не отвлекай меня от дел!

И Филя переставал безобразничать и смолкал, и не дергал ее за подол до следующего вечера. Но ночью вздыхал на кухне, открывал и закрывал дверцы шкафов, шлепал босыми ногами по полу, таскал тапки с места на место, вздыхал и бормотал что-то себе под нос. Наталья сообразила, что Филя неспроста шарашится всю ночь по кухне, видать, проголодался. Кто ж его накормит, если не она? С чего бы это он стал пересыпать то рис, то гречку из одной банки в другую, а перловку вообще высыпал в мусорное ведро. И она стала оставлять ему то баранку, то конфетку, то вафлю, то булочку. Филя был явно сладкоежка, так как все съедал до последней крошки. А больше всего ему нравились торты и всякая выпечка.

– Смотри, Филя, от ожирения придется лечиться! – предупреждала Наталья.

А еще он любил вина – кагор и клюковку. Сходил по ним с ума, как кошка по валерьянке.

Однажды Мурлов с тринадцатой зарплаты купил в ресторане «Центральный» огромный торт, оставшийся от свадьбы прокурора области. Он взял в руки нож и со словами: «Режу на шесть частей, двенадцать мне не осилить», – разрезал торт на шесть огромных кусков. Большому куску рот радуется. Но шесть радостных ртов, включая рот бабушки, смогли осилить только половину кулинарного гиганта. Наталья забыла убрать на ночь оставшуюся половину торта в холодильник. Торт и банку с айвовым вареньем Филя воспринял с чувством глубочайшей благодарности, он всю ночь чавкал и гремел посудой, а весь следующий день охал от рези в животе; а дети и Мурлов искренне недоумевали, куда же подевался торт, и косо посматривали на сладкоежку бабушку.

А месяца через два Филя пристрастился к телевизору. Встанет где-то справа от Натальи и сопит. Сопит и хнычет.

– Не гунди! – скажет ему бывало Наталья. – Сядь в кресло!