— Я должна отправиться в Мальчишечью луну? Это следующая станция була? Скотт, негодник, как я попаду туда теперь, после того, как ты умер?
Ты опять забегаешь вперёд, не так ли?
Конечно, чего волноваться о своей неспособности добраться до места, которое она ещё не позволила себе полностью вспомнить?
Ты должна сделать гораздо больше, не просто приподнять нижний край занавеса и заглянуть под него.
— Я должна его сорвать. — В голосе Лизи слышался страх. — Не так ли?
Нет ответа. И тишину Лизи восприняла как «да». Перекатилась на бок и подняла серебряную лопату. Надпись блеснула в лучах утреннего солнца. Она обернула часть черенка окровавленным жёлтым вязаным квадратом, взялась за это место.
— Хорошо. Я его сорву, — пообещала она. — Он спросил меня, хочу ли я пойти туда, и я ответила «да». Я сказала: «Джеронимо».
Лизи помолчала, задумавшись.
— Нет. Не так. Я сказала, как говорил он. Я сказала: «Дже-ромино». И что произошло? Что произошло потом?
Она закрыла глаза, сначала увидела только яркий пурпур и чуть не вскрикнула от раздражения. Вместо этого подумала: СОВИСА, любимая: энергично поработать, когда это представляется уместным, — и ещё крепче сжала черенок лопаты. Увидела, как махнула ею. Увидела, как штык сверкнул в лучах окутанного дымкой августовского солнца. И пурпур не устоял перед лопатой, раскрылся в обе стороны, словно человеческая кожа после удара ножом, но в зазоре Лизи увидела не кровь, а свет: потрясающий оранжевый свет, который наполнил её сердце и разум невероятной смесью радости, ужаса и печали. Не приходилось удивляться тому, что она столько лет подавляла это воспоминание. Слишком оно было сильным. Чересчур сильным. Свет, казалось, придавал шелковистости вечернему воздуху, и крик птицы ударил в ухо, как стеклянный шарик. Дуновение ветерка наполнило её ноздри экзотическими ароматами: красного жасмина, бугенвиллии, пыльной розы и, Господи, распускающегося по ночам эхино-цереуса. Но, разумеется, самым пронзительным было воспоминание о его коже, соприкасающейся с её, биении его сердца рядом с её, ибо они лежали голые в кровати отеля «Оленьи рога», а теперь, тоже голые, стояли на коленях среди люпинов у вершины холма, голые под густеющими тенями деревьев «нежное сердце». Высоко над горизонтом уже поднялся огромный оранжевый диск луны, раздувшейся и горящей холодом, тогда как солнце заходило на противоположном горизонте, кипя алым огнём. Лизи подумала, что такое смешение неистовых цветов убьёт её своей красотой.
Лёжа на вдовьей кровати, сжимая лопату в руках, куда более старая Лизи вскрикнула от радости (потому что вспомнила) и от горя (потому что столь многое ушло навсегда). Её сердце «склеилось», пусть и разбилось вновь. Жилы выступили на шее. Распухшие губы растянулись и опять начали кровоточить, обнажив зубы и брызнув свежей кровью на дёсны. Слёзы потекли из уголков глаз по щекам, к ушам, на которых и повисли, как причудливые украшения. А в голове осталась только одна ясная мысль: Ох, Скотт, мы не созданы для такой красоты, мы не созданы для такой красоты, нам следовало тогда умереть, ох, дорогой мой, следовало умереть там, обнажёнными и в объятиях друг друга, как влюблённым в каком-нибудь романе.
— Но мы не умерли, — пробормотала Лизи. — Он обнял меня и сказал, что мы не можем задерживаться надолго, уже темнеет, а с наступлением темноты там небезопасно, даже от большинства деревьев «нежное сердце» нужно ждать беды. Но сначала он хотел…
4
— Прежде чем мы вернёмся, я хочу тебе кое-что показать, — говорит он, поднимая Лизи на ноги.
— Ох, Скотт, — слышит она свой голос, очень далёкий и слабый. — Ох, Скотт. — И это, похоже, всё, что она может вымолвить в тот момент. В определённом смысле ощущения те же, что она испытывала при приближении первого оргазма, только тут из неё всё выходит, выходит, выходит и ничего не входит.
Он куда-то её ведёт. Она ощущает высокую траву, которая что-то шепчет её бёдрам. Потом трава исчезает, и Лизи видит, что они — на вытоптанной тропе, проложенной сквозь люпины. Она ведёт к деревьям «нежное сердце», так их называет Скотт, и Лизи задаётся вопросом, а есть ли здесь люди. Если есть, как они могут такое выдерживать? — гадает она. Хочет снова взглянуть на поднимающуюся чудовищно красивую луну, но не решается.
Лизи думает, что говорить она сможет только шёпотом, даже если бы Скотт потребовал от неё повысить голос. Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы произнести: «Ох, Скотт!»
Он уже стоит под одним из деревьев «нежное сердце». Оно напоминает пальму, только ствол косматый, зелёный, и космы эти скорее похожи на шерсть, чем на мох. «Господи, я надеюсь, тут ничего не изменилось, — говорит он. — В прошлый раз, когда я здесь побывал, в ночь, когда ты так разозлилась, а я прошиб рукой стекло этой чёртовой теплицы, всё было нормально… ага, это здесь!» С тропы он тянет её вправо. И под одним из двух отдельно стоящих деревьев, которые словно охраняют то место, где тропа уходит в лес, Лизи видит простой крест, сбитый из двух досок. Из таких обычно сбивают ящики. Надгробного холмика нет, более того, земля в этом месте чуть провалилась, но крест однозначно говорит, что перед ней могила. На горизонтальной доске — аккуратно написанное слово «ПОЛ».
— Первый раз я написал его карандашом. — Голос Скотта звучит ясно и отчётливо, но доносится вроде бы издалека. — Потом попробовал написать шариковой ручкой, но ничего не вышло, поверхность дерева слишком уж грубая. С маркером получилось лучше, но надпись выцвела. Наконец я взял чёрную краску из старого набора Пола для рисования.
Она смотрит на крест в этом странном смешанном свете умирающего дня и набирающей силу ночи, думая (насколько она способна думать): Всё правда. Всё, что случилось, когда мы выходили из-под конфетного дерева, действительно случилось. И то же самое происходит теперь, только на протяжении более длительного времени.
— Лизи! — Его голос переполнен радостью, и почему нет? После смерти Пола он ни с кем не мог разделить это место. Несколько раз приходил сюда, но один. Чтобы скорбеть в одиночестве. — Здесь есть кое-что ещё. Позволь тебе показать!
Где-то звенит колокольчик, очень слабо… звон этот кажется знакомым.
— Скотт?
— Что? — Он опускается на колени. — Что, любимая?
— Ты слышал?… - Но звон смолкает. Конечно же, это её воображение. — Ничего. Что ты собираешься мне показать? — и думает: Ты и так показал мне предостаточно.
Он водит руками в траве, которая растёт у основания креста, но не находит того, что искал, и дурацкая, счастливая улыбка сползает с лица. «Может, кто-то его за… — начинает он, замолкает. Лицо напрягается, расслабляется, с губ срывается истерический смешок. — Да вот же он! Я уж испугался, что укололся иглой… после стольких-то лет, только этого и не хватало… но колпачок на месте! Смотри, Лизи!»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
