Молодой человек ударил в дверь ногой. Та не поддалась. Он ударил сильнее. Раздался звук, напоминавший гонг.
Несмотря на свое хладнокровие, Андре начал выходить из себя.
— Да откройся же, черт побери! — Голос, отражаясь от стен коридора, прозвучал гулко и громко, точно взрыв.
Ничего! Молодой человек замахнулся тяжелым топором и ударил, но тщетно!..
— Черт побери! Прямо-таки крепость! Ну ладно, посмеемся.
И, отступив, словно борец, он напряг мощную мускулатуру, а затем накинулся на препятствие, вложив в это всю свою силу.
Рукоятка абордажного топора переломилась, словно палка швабры. Рукоятка из сердцевины дуба!.. Железо, армированное досками из тика, более крепкого, чем самшит, устояло. Чтобы разбить дверь, нужна динамитная шашка.
Но тут к Андре полностью вернулось прежнее хладнокровие.
— Я веду себя как капризный ребенок. Если бы меня сейчас увидел Фрике, он бы посмеялся. И был бы прав. Вот спустим сюда пушечку, первым же снарядом разнесем на куски чертову дверь и откроем вход в убежище.
Но это оказалось ненужным. Как только Андре собрался уходить, тяжелая панель медленно и бесшумно отворилась, точно часть декорации, управляемая прекрасно отлаженной сценической машинерией. Яркий свет залил вход, и там показался мужчина высокого роста с револьвером в руке.
— Вы громко стучали, месье.
— Как человек, ограниченный временем.
— Какие подробности! Момент выбран неудачно, мне придется вас убить…
— Не осмелитесь, — заявил Андре и отважно двинулся вперед с высоко поднятой головой, он быстро, как молния, схватил незнакомца за запястье, сжал его, вывернул и стал разжимать кулак.
Тот же застонал, словно зверь, попавший в силки.
— Отпустите!.. — проговорил противник, уронив револьвер.
— Охотно… а теперь побеседуем.
Они прошли внутрь роскошного убежища. Андре вскрикнул от удивления:
— Флаксан!.. Ты!.. Вы!.. Здесь!..
— Андре!.. — простонал его собеседник. — Андре Бреванн! А! Проклятие!
— Но… что ты тут делаешь?.. Флаксан!
— Я и сам не знаю… Я — предводитель пиратов, капитан невольничьего корабля!.. Я — раб морских бандитов!..
Андре побелел. Ему показалось, что его сердце перестало биться. Мгновенно вспомнились рассказы Фрике. Тот самый Флаксан с «Роны» и «Вашингтона», Флаксан-работорговец и организатор ужасной катастрофы, постигшей «Вилль-де-Сен-Назер», и его старый друг — один и тот же человек!
Неустрашимого перед лицом опасности, страданий и смерти Андре буквально раздавило бесчестье американца, а лицо залила краска стыда.
— Что ж вы молчите? — осевшим голосом спросил Флаксан.
Андре стоял недвижим, с помутившимся взором. Он давно распрощался с наивностью и полагал, что сполна испил чашу человеческих горестей. И вот внезапно один из редких людей, о котором Андре думал как о человеке, всегда отстаивавшем правое дело и честь, оказался презренным злодеем. Не пошлым карманником, не мелким воришкой, но морским грабителем с большой дороги, истребителем кораблей, одним словом, крупнейшей фигурой преступного мира.
— Как же так! — простонал Андре. — Вы, герой американской войны[416], вы, семнадцатилетним юношей удостоены благодарности в приказе, вы, кого генерал поздравлял и обнимал перед строем, вы, безукоризненный джентльмен, вы, участник обороны Парижа[417], сильная рука, благородное сердце, верная шпага, наконец, человек, рядом с которым я имел честь сражаться!
— Да, это я, — прохрипел Флаксан. — Черт побери, оставьте при себе вашу честность и добропорядочность, мой старый товарищ, перестаньте обрывать лепестки воспоминаний. Да, я был храбрым и отважным воином… Был таким, каким я вам нравился. Ну и что? Разве что-нибудь изменилось? Нет! Просто я использовал свои качества не тем способом, который отвечал бы вашим ожиданиям…
Все это предрассудки, дорогой мой, всего лишь предрассудки! Вести бой с одним человеком или со всем человечеством — разве это не одно и то же? Разве я не был пиратом, когда воевал с южанами… такими же американцами, как я? Разве не был бандитом, когда стрелял по подданным императора Вильгельма[418], не сделавшим мне и моей родине ничего плохого? Поразмыслите немного и скажите, где же кончается честь и начинается бесчестье… Будьте так любезны…
Подумать только! Два народа, разделенные рекой или просто чертой, проведенной руками дипломатов, воюют друг с другом, если их правительствам придет в голову блажь заняться взаимным истреблением. И никто в мире не закричит от негодования! Ставят памятник генералу, убившему больше людей! Да золота и галунов не хватит, чтобы разукрасить всех вояк!
И кто-то смеет презрительно смотреть на беднягу, который в ореховой скорлупе пускает на дно крупный пароход! Да, я перевожу в трюме пятьсот чернокожих! А разве немцы не морозили и не морили голодом двести тысяч французов в казематах и лагерях под открытым небом?
И никому не было ни малейшей выгоды. Ну, а я чернокожих хотя бы продаю! Благодаря мне у вас, как вы себя считаете, цивилизованных людей, есть отличный кофе… да еще и с сахаром!
Я краду сто, двести, пятьсот тысяч франков. А вы выбрасываете на ветер пять миллиардов!
Смотрите, мой дорогой, уж если признаете войну в принципе, по этому принципу надо следовать до конца. Я убежден: убить одного человека не лучше и не хуже, чем убить сто тысяч. Вы награждаете офицеров, топящих суда, стоящие в десять раз больше, чем те транспорты, за которыми гоняюсь я, и вы вешаете таких, как я, кто по мелочам совершает то, что делается в крупных масштабах. Да, вы непоследовательны. И настоящие преступники не здесь!
— Вы с ума сошли! — с пылающим взором воскликнул Андре. — Вы бесчестный человек! Вы, гражданин свободной республики, бросившей вызов монархам! Вы, мелкий наемный убийца, пытаетесь с отвратительной ловкостью мошенника исказить историю, чудовищно извращенно трактуете справедливые войны, ищете фанфаронское[419] оправдание своему бесчестному поведению! Да, мы воевали, да, мы убивали. Это верно. Но не забывайте, что пруссаки терзали нашу дорогую Францию! Убивать тогда стало долгом! Слышите, долгом! Все люди с сердцем отдавали свою кровь, когда родина в опасности, когда Республика в беде.
— Вы защищаетесь? Тем лучше, а я защищаю право топить пароходы и перевозить негров.
— Свершилось! Настал час правосудия. Ваше убежище обнаружено. Вы в плену.
— Великолепно! Ну так вешайте меня.
— Нет!
— Почему же?
— Да потому, что я был вашим другом. Потому, что ваше сердце билось в унисон с моим во время осады Парижа. Потому, что ваша кровь пролилась за Францию… Потому, наконец, что в проклятый день капитуляции… я видел, как вы переломили саблю…
