— Слушай, теперь важна количественность, — сказал Панкратов. — Режимы с числами. Все фиксировать, все считать. Иначе стабильные не выделим.
— Компьютер нужен.
— Конечно. Даже два. Это мы мигом. Считать будем отдельно, на совпадение.
…они в ЛабДробДриб ходили голые и медленно, с экран-очками на глазах. Настолько круты барьеры на стенде с «НПВ-молотом», что, невзирая на экраны, даже малые просачивания К-триллионного пространства оттуда, «К-утечки» могли скрутить в бараний рог. Носить одежду, даже плавки, просто не имело смысла: все рвалось в клочья от каждого чуть ускоренного движения тела; даже от перемещения рядом металлического — то есть проводящего и тем искажающиего поля — предмета.
«Эдак одежд не напасешься!» — решили оба, снимая с себя очередные клочья.
Наиболее чутка к просачиваниям была область глаз: в них начинало давить, двоиться, возникала расплывчатая радужная окантовка предметов. Поэтому и наскоро сочинили и нацепили довольно громоздкие очки с электронными приставками.
В лаборатории было холодновато, об отоплении не позаботились, как включенные приборы нагреют воздух, так и ладно. Но и это их бодрило.
Тот, кто удалялся от края бункера в центр, к стенду с нависающими остриями электродов, уменьшался; движения его становились суетно-быстрыми.
И понятно, постоянно оба они, Миша и Имярек, были начисто «выбриты», без бровей и ресниц, без волосинки на груди, подмышками и внизу. Младенцы неопределенного возраста.
Но Але Миша был дорог и такой; может, даже более.
…И ему не надо вниз, в ту квартиру. Спуститься на 144-й в гостиницу, в свой люкс, поесть, поспать, потрахать жену (она, спасибо ей, всегда подгадывала в нужное время), обсудить и проверить дела семейные, — и отослать вниз. К детям. Нечего здесь расходовать зря жизнь.
— А через часок снова сюда? — Звонким, чуть вибрирующим голосом уточняет Аля; она снова распышнела, груди торчком. — Или не надо?
— Еще и как надо! Чтоб была здесь как штык. Пока!..
И опять на крышу с харчами и термосом для НетСурьеза, который вообще забыл о всех иных территориях НИИ и мира. Миша чуть не силком водил его в профилакторий на 144-й уровень: поплавать в бассейне, покачать мускулы на тренажерах, попотеть в сауне — с пивком или чаем.
— А то ж загнешься раньше времени, раньше, чем сделаем. От тебя и так половина осталась.
— Слушай, отвяжись! — наконец, не выдержал тот. — Тебе, благополучному поросенку, это не понять: после всего, что было, я работаю. И могу.
— Это я-то благополучный поросенок?! — опешил Миша. — Ничего себе.
А потом раздумался: если он, вышвырнутый из обычной жизни в НПВ-мир, как в ссылку или эмиграцию, выглядит в глазах Имярека благополучным поросенком, то… какова же у него-то была жизнь? Даже имя свое сообщить не желает — все равно как саньясин.
…Миша не воспринимал НетСурьеза по внешности, ни по голосу даже. Ему это было как-то неинтересно, как тот выглядит, неважно. Глыба мысли. Это ощущалось, было и обликом, и сутью.
Но после этого обмена репликами как-то более присмотрелся.
…Затюканный славянский гений, гений в народе, тысячи лет живущем по принципу: каждый должен быть таким дерьмом, как все. Не умеешь — научим, не желаешь — заставим. И учат, и заставляют. В школе, в армии, в Академии наук — везде.
Cлавянский гений, довольный уже, если его идеи и знания не оборачиваются для него тюрьмой или психушкой; а в прежние времена, бывало, что и казнью.
И все равно он не мог быть иным.
4
Сами опыты на стенде были мгновенны и ненаблюдаемы. Все съеживалось до сверкающей искры, до математической точки — и возникало. С прибытком: из образца в граммы — коническая кучка в сотни грамм; из кучки целая куча. Можно было и по второму разу, тоже получалось.
Проблему стабильности решили неожиданно просто: надо забирать системой ГиМ в глубинах Меняющейся Вселенной то самое «молодое время». Из начала циклов миропроявления. И в нем работать. И все. Даже естественно радиоактивные на Земле вещества и изотопы: торий, уран, калий-40, — возникая на стенде под ударами «НПВ-молота», первое время не обнаруживали признаков распада. Лишь потом, через К-дни и К-недели, счетчики около этих образцов начинали потрескивать. «Приходили в себя», по выражению НетСурьеза.
Но эффекты «молодого t» этим отнюдь не исчерпались. Работали без сна и отдыха десятки часов кряду (точно не фиксировали, не до того было) — и не чувствовали ни усталости, ни сонливости. Питались в эти интервалы мало, но не были голодны. Более того, их тела как-то подтянулись, стали выразительнее, мышцы налились силлой. И самое интересное: оба заметили (сначала у напарника, потом и у себя, что у них набухют и торчат члены. И не вожделенно, а как-то иначе, просто от наполненности жизненной силой.
Панкратов совсем разгулялся; когда заставал Алю в люксе, валил ее на пол прямо в прихожей. Он первый и завел разговор об этом в ЛабДробДриб.
— Слушай, что это у нас с тобой так торчит? Ну, у тебя еще понятно — но я только отпустил Алю. После трех раз. Я ее, бедную, совсем заездил…
— По ней не скажешь, что бедная и что заездил. Между прочим, у африканских бушменов всю жизнь торчит. С малых лет. Даже после соития не опадает. Нет, серьезно.
— Знаешь, давай и тебе кого-то организуем. Снизу лаборанточку. Или крановщицу, монтажницу. Это ж просто. За удовольствие и честь сочтут с тобой в в сауне попариться на 144-м. Чего ж монашествовать, раз торчит! А то мне даже как-то неудобно.
— Тебе не потому неудобно, что я не трахаюсь. Тебе неудобно, что ты так раскобеляжничался. Нет, серьезно.
— Ну, почему — я же с женой…
— Так и что что с женой. У всех живых тварей это для зачатия, продолжения рода. Только люди да их братья по происхождению обезьяны так жируют. Даже на собак я зря, на кобелей — хотя и они около человека развратились. А нам с тобой тем более есть на что тратить эту силу… нет, я серьезно.
— Ага… сублимировать, значит?
— Вот именно. Возгонять. Ближе к голове. И рукам…
— Ба! — перебил его Панкратов. — Зачем крановщицы — поимей тетю Нину, Нину Николаевну. Она хоть и под сорок, но еще вполне. Обрадуй ее, она же к тебе неровно дышит… — и тут он увидел направленный на него кинжальный какой-то взгляд Имярека, сбился с тона, отступил, даже поднял руки. — Все-все, ни слова больше. Не буду. Забыли.
— И чтоб кобелиных разговоров здесь у нас больше не было, — очень внятно закрыл тему тот.
«Вот гад, как он меня!.. — думал потом Миша. — То я ему поросенок, то кобель. А как поглядел, когда я про Нину-то… Во псих, никого в душу не пустит. Но ведь если по крупному — он прав, а?.. Здесь явная добавка жизненной силы от „молодого времени“, кое черпаем из начал Шторм-циклов в МВ. Из начала творения миров! Что же, Меняющаяся Вселенная мне это дарует, чтобы я на бабе сопел?..»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
