Читаем без скачивания Творчество Рембрандта - Анатолий Вержбицкий

Так окончилась любовь Магдалены ван Лоо.

Еще месяц прожила она в доме Рембрандта, а потом вернулась в родительский дом, преисполненная глубоким отвращением к жизни, перешедшим вскоре в острую неприязнь к людям.

В последний раз Магдалена ворвалась в мастерскую. Корнелия, которая была там с отцом, попятилась от растрепанной, не похожей на себя Магдалены. Даже не поздоровавшись, Магдалена так схватила Рембрандта за руку, что тот даже охнул от боли.

- Титусово наследство! Для моего ребенка! Мой ребенок не должен голодать! - выкрикнула она.

Рембрандт растерянно смотрел на нее. Он не узнавал Магдалены в этой безобразно одетой женщине, некогда щеголявшей в роскошных и дорогостоящих туалетах. Губы его беззвучно двигались, он беспомощно озирался на дочь. Поспешив к нему, Корнелия освободила его от неистовых тисков обезумевшей невестки. Рембрандт что-то пробормотал и заковылял прочь. Женщины, выпрямившись во весь рост, стояли друг против друга, как враги.

Магдалена выхватила из рук свояченицы деньги, завещанные Титусом ей и ее ребенку. Пока она проходила через лавку, Корнелия молча провожала ее ненавидящим взглядом. Обе они понимали, что связь между домами ван Лоо и ван Рейнов отныне порвана, и бесповоротно. И Корнелия была рада этому.

Через несколько месяцев ребенок Титуса и Магдалены появился на свет. Девочку нарекли Тицией. Рембрандт так никогда и не увидел ее.

Магдалена скончалась через полгода после родов.

Еще в те дни, когда Титус ван Рейн и Магдалена справляли свою свадьбу, Аарт де Гельдер уже задумал распрощаться с учителем.

После смерти Титуса в рембрандтовском доме стало тише, чем когда бы то ни было. Застоявшаяся тишина долгих вечеров угнетающе действовала на меланхоличного ученика. Неопределенные страхи преследовали его до глубокой ночи, не оставляя даже во сне. Тени умерших бродили по дому. В снах своих де Гельдер слышал, как они шепчутся между собой. Того и гляди, потеряешь рассудок, если еще поживешь в этом доме, обойденном судьбой! Де Гельдер понимал, что его уход равносилен бегству, и стыдился своей трусости. Учитель, этот призрак собственного величия, терзаемый тоской и подагрой, бесцельно метался по мастерской, если только не лежал, покряхтывая, в постели и не хныкал жалобно, как дитя или раненый зверь. Нельзя было без боли смотреть на затуманенные, слезящиеся глаза Рембрандта. Казалось, он уже не принадлежит к миру живых.

Аарт де Гельдер собрал свое скромное имущество и однажды, дождавшись вечера, распрощался с Корнелией и с великим мастером, выведшим его самого в мастера. Рембрандт даже не понял толком, что ученик покидает его, - он что-то бормотал и слабо кивал головой, будто де Гельдер собрался погулять, а к ужину вернется и будет сидеть за столом, как всегда.

Де Гельдер не мог этого больше вынести. Он выскочил за дверь и долго бесцельно бродил по улицам, не разбирая дороги. Но, несмотря на жалость к Рембрандту и на терзавшие его сомнения, он не решился остаться. Он возвращался назад в Дордрехт к отцу, уполномоченному Вест-Индской компании. Назад в светлый край своей юности, чтобы освободиться от мрачных чар, которыми его окутал рембрандтовский мир. В последний год своей жизни Рембрандт остается одиноким, совершенно одиноким и забытым.

Рембрандт продолжает работать и работать.

Между ним и черным отвращением, которое грозило превратить в соблазн каждый нож, каждое окно верхнего этажа, каждый пузырек со снотворным, стояло только одно - надежда вынести из всеобщего крушения одну вовеки незабвенную минуту, когда Титус - в минуту своей смерти - обнял его. Рембрандт чувствовал, что ему страстно хочется написать все как было: сына и себя самого, с печатью обреченности прижавшихся друг к другу на грани смерти. Он уже представлял каждую деталь. Перед ним вставал и образ только что погребенного мальчика с его исхудалыми руками и большими лихорадочными глазами, и свой собственный опустошенный образ, отраженный в зеркале.

Он разыскал соответствующее место в Евангелии от Луки и долго сидел у горящего камина, снова и снова перечитывая текст, потому что слова Писания и не столько слова, сколько их торжественный ритм - становились в его отупленном полудремотном мозгу яркими сочными тонами: трепетным алым, белым с примесью земли, полосой чистого желтого, охрой, рыжевато-коричневой, как львиная шкура, и кое-где тронутой пятнами золота.

Но потом он уже совсем по-другому представил себе свою будущую картину. Еще с вечера после похорон он знал, что картина должна сохранить торжественный ритм притчи и содержать в себе определенные тона - чистую охру, неуловимый желтый, живой красный и смешанный с землей белый цвет умирающей плоти. Теперь он понимал также, что ему предстоит выразить в ней извечный цикл: бунт и возврат, разрыв и примирение.

Так Рембрандт ван Рейн начал в 1668-ом году работу над величайшим произведением мирового искусства - эрмитажным полотном "Возвращение блудного сына". Картина эта велика как алтарный образ - высота ее двести шестьдесят два, ширина двести пять сантиметров. Исстрадавшийся в странствиях, вернулся в отчий дом сын. Этот сюжет, как мы помним, привлекал Рембрандта и раньше, когда он встречался в набросках, эскизах и в одном из офортов 1630-ых годов, так как он открывал особые возможности для выражения мастером его гуманистических идей.

Мы знаем, как Рембрандт писал эту картину. В последней мастерской с постоянно гаснущим камином было холодно, от каменных стен веяло сыростью. За чердачным окном гудела непогода, выл шалый зимний ветер, бросая ледяную крупу в стекло. У рамы намело горку снега. Снег не таял. Рембрандт в рабочем халате, в грязном колпаке, с накинутой на плечи старой шалью стоял на помосте у холста. Его скрюченные от подагры пальцы еле держали свечу. Сало таяло и капало на руки, на лежащую у ног палитру. Сумерки заливали мастерскую синим, мерным светом. Медленно, мерно тек песок в часах. Надо было спешить, время уходило.

Он писал холст красками горячими, глубокими, тертыми из червонного золота, бычьей крови и ночной тьмы. В душе Рембрандта, отданной солнцу, бушевал пожар. Он познал драму нищеты на земле, полной довольства, наслаждения и золота, увидел во всей наготе схватку добра и зла.

Растаял морозный узор на окне, звякнули упавшие сосульки, зажурчали вешние капли. В мастерскую ворвалась весна, запахи цветущих каштанов. По сырым стенам побежали быстрые тени, в воздухе запахло соленым морским ветром. Солнце победило стужу. Но Рембрандт не отходил от холста, он был прикован к работе.

Прошло лето. На голых ветвях деревьев черные тучи ворон. Рембрандт был один, как перст. Кроме юной Корнелии у него не было никого на целом свете. Силы таяли, но холст не был закончен. И художник продолжал титаническую борьбу с недугом, с надвигающимся мраком. Но пришел долгожданный час, и осенним вечером Рембрандт, страшно усталый, больной, голодный и счастливый вышел из заточения и тихо спустился по скрипящим ступеням лестницы. Отодвинул тяжелый засов и, отворив дверь, вышел навстречу хлесткому ветру на улицу.

В мировом искусстве существует немного произведений столь интенсивного эмоционального воздействия, как монументальное эрмитажное полотно. Как всегда, воображение рисовало художнику все происходящее очень конкретно. В огромном холсте нет ни одного места, не заполненного тончайшими изменениями цвета. Действие происходит у входа стоящего справа от нас дома, увитого плющом и завуалированного тьмой. Рухнувший перед своим дряхлым отцом на колени блудный сын, дошедший в своих скитаниях до последней ступени нищеты и унижения, - это образ, с поразительной силой воплощающий в себе трагический путь познания жизни. На страннике одежда, которая когда-то была богатой, а теперь превратилась в рубище. Левая из его рваных сандалий упала с ноги. Но не красноречивость повествования определяет впечатление от этой картины. В величавых, строгих образах здесь раскрываются глубина и напряжение чувств, и добивается этого Рембрандт при полном отсутствии динамики - собственно действия - во всей картине.

В настоящее время рембрандтовская картина сильно потемнела, и потому при обычном свете в ней различим только передний план, узкая сценическая площадка с группой отца и сына слева и высоким странником в красном плаще, который стоит справа от нас на последней - второй - ступеньке крыльца. Из глубины сумрака за холстом льется таинственный свет. Он мягко обволакивает фигуру, словно ослепшего на наших глазах, старого отца, шагнувшего из тьмы к нам навстречу, и сына, который, спиной к нам, припал к коленям старика, прося прощения. Но слов нет. Только руки, зрячие руки отца ласково ощупывают дорогую плоть. Молчаливая трагедия узнавания, возвращенной любви, столь мастерски переданная художником.

Широкий международный обмен выставками и картинами позволил жителям Амстердама и Москвы, Ленинграда и Стокгольма, Варшавы и Лондона, а также других городов Европы, Америки и Австралии полнее познакомится с искусством величайшего художника мира. Июль 1956-го года. В это жаркое лето над входами крупнейших музеев и картинных галерей мира развевались флаги Голландии. В залах, украшенных цветами, играла музыка, произносились прочувствованные речи. Земля торжественно отмечала 350-летие со дня рождения Рембрандта Гарменца ван Рейна.