Читаем без скачивания Ноготок судьбы - Проспер Мериме

Первый этот визит не остался последним; г-н д’Амеркер еще часто видал мраморный вестибюль, где шел, подняв копыто над своим мраморным пьедесталом, бронзовый кентавр, с шишкой из оникса, сиявшей в его руке. Г-н де Нуатр никогда не давал никаких объяснений относительно происхождения и цели этих необычайных коллекций, собранных в его доме. Он не говорил о них иначе, как для того, чтобы отметить редкость книги или красоту предмета. Больше ничего, и никакого намека на обстоятельства их первой встречи. Его сдержанность вызывала подобную же со стороны г-на д’Амеркера. Такие отношения церемонной дружбы охраняли секрет одного, не допуская любопытства другого, и оба, казалось, были согласны выказывать обоюдное забвение.

«Г-жа де Ферлэнд была в тревоге уже несколько дней, когда она попросила меня зайти к ней. Я поспешил на ее зов и нашел ее нервной и озабоченной. На мои настояния поведать мне причину ее смуты она отвечала уклончиво, но кончила признаниями в том, что она живет в странном ужасе. Она рассказала мне, что каждую ночь собаки завывают, но не столько от гнева, сколько от страха. Садовники открыли на песке аллей следы шагов. Трава, истоптанная то здесь, то там, обличала чье-то ночное присутствие, и, к моему великому изумлению, она показала мне комок глины, на котором был виден странный оттиск. Это был беглый, но достаточно отчетливый след. Разглядев ближе отвердевший знак, я заметил несколько желтых волосков, засохших в глине. Незримый вор, очевидно, посещал сад и следил за домом. Напрасно ставили капканы и пробовали устраивать ночные обходы. Несмотря ни на что г-жа де Ферлэнд не могла в себе победить непреодолимого ужаса. Я успокоил, как мог, милую трусиху и, покидая ее, обещал вернуться на следующий день.

Это был день конца осени; раньше шел дождь. Улицы оставались грязными; в сумерках осыпались желтые и красные деревья. Большая решетка особняка оставалась открытой, привратник дремал в своей каморке. Я вошел в переднюю и ждал лакея, который мог бы доложить госпоже де Ферлэнд обо мне. Ее комната, выходившая в сад, была в конце галереи. Я подождал еще. Ничто не шевелилось в обширном и безмолвном доме. Никто не приходил, и время шло. Слабый шум достиг моего уха: я стал слушать внимательнее, и мне послышались заглушенные вздохи, после — падение опрокинутой мебели. Я колебался, все стихло. Вдруг раздирающий крик вырвался из комнаты г-жи де Ферлэнд. Я перебежал галерею и толкнул дверь, которая распахнулась настежь. Было уже темно, и вот что я увидел. Г-жа де Ферлэнд лежала полуобнаженная на полу, ее волосы разлились длинной лужей золота, и, склонившись над ее грудью, какое-то косматое животное, бесформенное и брыкающееся, сжимало ее и впивалось ей в губы.

При моем приближении эта глыба желтой шерсти отскочила назад. Я услышал скрип его зубов, а его копыта скользнули по паркету. Запах кожи и рога смешивался с нежными духами комнаты. Со шпагой в руке я ринулся на чудовище; оно носилось кругами, опрокидывая мебель, царапая обивки, избегая моих преследований с невероятной ловкостью; я старался загнать его в угол. Наконец, я пронзил его живот; кровь брызнула мне на руку. Зверь кинулся в темный угол и вдруг неожиданно толчком опрокинул меня, вскочил на открытое окно и в звоне разбитых стекол соскочил в сад. Я приблизился к г-же Ферлэнд; теплая кровь текла из ее разорванного горла. Я приподнял ее руку. Она упала. Я прислушался к ее сердцу. Оцо не билось. Тогда я почувствовал себя охваченным паническим ужасом; я бежал. Передняя оставалась пустой, дом казался таинственно покинутым. Я снова прошел мимо спящего привратника. Он храпел с открытым ртом, недвижимый, в какой-то летаргии, которая позже показалась мне подозрительной — точно так же, как и отсутствие всех слуг в этом уединенном особняке, в котором г-жа де Ферлэнд, казалось, предчувствовала какую-то скотскую западню, которая готовилась вокруг ее красоты.

Была ночь; я бродил по улицам в невыразимом смятении. Начался дождь. Так длилось долго. Я все шел, сам не зная куда, когда, подняв глаза, я узнал дом г-на де Нуатра. Я знал, что он друг начальника полиции, и мне пришла мысль посоветоваться с ним и в то же время сообщить ему о трагическом событии этого страшного вечера. К тому же этот особняк, так неожиданно пустынный, мое присутствие на месте преступления — все это создавало против меня благодаря связи необъяснимых фактов чудовищное подозрение, которое необходимо было предупредить безотложно.

Я позвонил. Слуга мне сказал, что г-н де Нуатр в своей комнате, которую он не покидает уже несколько недель. Я быстро взбежал по лестнице. Часы пробили одиннадцать, я постучался и, не дожидаясь ответа, открыл дверь и остановился на пороге; сумрак наполнял обширную комнату. Окно должно было быть открыто, потому что я слышал, как стучал дождь снаружи по мостовой пустынной улицы, на которую выходил задний фасад дома. Я позвал г-на де Нуатра. Ответа не было. Я ощупью подвигался в темноте. Несколько угольков тлело в камине. Я зажег об них факел, который нащупал рукой на консоли. Пламя затрещало. Распростертое на паркете ничком лежало тело. Я повернул его наполовину и узнал г-на де Нуатра. Широко раскрытые его глаза глядели, стеклянные, из агатовых вывороченных век. На углах его губ пенилась алая слюна. Его рука запачкала мою кровью, когда я коснулся ее; я откинул черный плащ, в который был завернут труп. В животе у него была глубокая рана, нанесенная шпагой. Я не испытывал никакого страха. Нестерпимое любопытство овладело мною. Внимательно я осмотрел все вокруг. В комнате все было в порядке. Кровать раскрывала свои белые простыни. На паркете из косоугольного светлого дерева рисовались черные следы; они шли от окна к тому месту, где лежал г-н де Нуатр. Странный запах кожи и рога осквернял воздух. Огонь затрещал. Две рядом лежащие головни вспыхнули, и я увидал тогда, что несчастный упал ногами в камин и что пламя сожгло его башмаки и обуглило тело.

Эта двойная смерть взволновала Окрию. Меня призывали в высший суд и после показаний, мной данных, меня больше не тревожили.

Связь между этими трагическими фактами навсегда осталась сомнительной и неустановленной. Так как г-жа де Ферлэнд не оставила наследников, то все имущество ее перешло к бедным, вместе с тем, что г-н де Нуатр, тоже бездетный, оставил ей по завещанию, в котором он отказал мне, в память о нем, бронзового кентавра, украшавшего вестибюль его дома, который держал в руке шишку из оникса».

Лакей вошел, хромая, и одну за другой зажег свечи в подсвечниках и большой канделябр, который он поставил на стол. Потом он растворил застекленные двери, чтобы закрепить наружные ставни. Ветер все продолжался. Снаружи доносился запах роз и букса, и, привлеченная светом, маленькая летучая мышь носилась по обширной комнате. Она блуждала под потолком, точно хотела там начертить круг, без конца возобновляемый, но каждый раз прерывавшийся резкими зазубринами. Маркиз сидел, завернувшись в свой широкий плащ из шелка, затканного узорами, и мы глядели на быстрое животное, которое с терпеливым ожесточением исполняло свое таинственное дело, прерываемое петлями его спешки, и путалось в обманных извилинах и в безвыходных сетях своего полета, который чертил воздух магическими росчерками своего прерывного заклятия.

Ноготок судьбы

Ж. Бинэ-Вальмеру

— Ну и случай, дорогой мой. Я уже читал в газетах! Черт побери, здорово вы принимаетесь за дело, когда что-нибудь начинаете!

Человек, к которому обращался Морис де Лери, был плотный мужчина, лет сорока пяти, широкоплечий, с правильными чертами лица и веселыми глазами. Морис де Лери разглядывал его, стоя на тротуаре на углу Кур ла Рен и улицы Баяр, под чудесным утренним майским солнцем, с тем восхищеньем, которое невольно испытываешь по отношению к кому-либо, кто, правильно рассуждая, должен был лежать на шесть футов под землей, а не шататься по парижским тротуарам. Ему повезло, этому Гастону Фарбо, и он имел право смеяться во весь рот своим добрым и веселым смехом, отчего делались морщинки у глаз.

— Ха, ха… если бы вы только знали! Честное слово, это была славная каша! Автомобиль вдребезги, шофер — в куски, и ваш покорнейший слуга в канаве, с этой царапиной, вот тут…

Концом пальца Гастон Фарбо тронул висок. Там виднелся кружок черного пластыря. Он продолжал:

— Пустяк, осколочек стекла, нежный и ласковый! Не перст судьбы, а ноготок, не правда ли?

Морис де Лери засмеялся в свою очередь:

— Замечательно! Поздравляю! Но, я думаю, вы теперь откажетесь от этих чертовых машин?

Говоря это, Морис де Лери инстинктивно подался назад. Тяжелый автомобиль, оглушая своим гудком, сверкая лаком и медью, едва не задел тротуар колбасообразно вздернутыми колесами, утыканными гвоздями, проскользнул в одуряющей вони, обогнал коляску, разделил двух прохожих и исчез. Фарбо любовно посмотрел вслед чудовищу. Он взял Мориса де Лери под руку: