– Кровь человеческая на моих руках, ладушка. Гойник, Ярилко, сыщик, который воров на рынке отлавливал… Они, эти гады-сыскари, Нетаря до смерти запытали… Теперь вот – муж твой.
– Ежели ты кого и убил, значит, не были те люди безвинны, – вздохнула Нежана, зарываясь пальцами в волосы воровки. – Тяжкий это проступок, но не мне судить тебя, мой родной.
– А после того, как отдали тебя замуж, много девиц у меня было, – продолжала каяться Цветанка, ощущая, как с каждым словом падают с неё невидимые тяжести. – Одну, Дарёной её звать, даже любил… Думал, всегда вместе будем, ан нет… Расстались мы… Она женщину-кошку с Белых гор полюбила. Но и я хорош, изменял ей часто… Много она слёз по моей вине пролила. Ничего не могу с собой поделать, как увижу красивую девчонку – меня аж трясти начинает. Не сплю, не ем, не пью, пока не добьюсь её! А добившись, покидаю. Вот и думай, милая, с кем ты связалась…
В заплаканных глазах Нежаны промелькнуло что-то – какие-то искорки, то ли колючие, то ли томно-озорные.
– А я – красивая, по-твоему? – глядя на Цветанку пристальным, зачаровывающе-вишнёвым взором, спросила она.
Цветанка ответила, не покривив душой:
– Ты – самая красивая, моя радость.
Нежана досадливо и горько насупила брови, сморщившись, как от боли.
– Ах, что значит красота?… Она увянет, а суть останется… А ведь я тоже не без порока. Не один раз в голову мне мысли дурные приходили: или себя убить, или мужа отравить. А в уме согрешил – всё равно что сделал. Прости меня, Зайчик… Верю я, что рубашка да кушак тебе понравились… Это так… накатило на меня вдруг что-то… Дура я… Сама не знаю, что несу.
– Ты новую жизнь в себе несёшь, – сказала Цветанка, целуя её в живот и осторожно поглаживая его обеими ладонями. – Тебе всё можно простить. Эх, мне бы твои пороки, ладушка! С такими пороками хоть пляши, хоть пой, хоть по небу летай…
Пальцы Нежаны вдруг стиснулись на руках Цветанки.
– Страшно мне, Заинька… Ребёночек что-то давно не шевелился… А вдруг он умер?
Цветанка приложила ухо к её животу и отчётливо услышала биение двух сердец: матери и малыша. Причём трудно было сказать, чьё колотилось чаще.
– Живой, – улыбнулась она. – Не тревожься понапрасну.
– Правда? – Голос Нежаны дрожал от мучительного беспокойства.
– Правда, правда. – Цветанка дотянулась до её губ и нежно, успокоительно поцеловала.
– А ещё мне всякие страсти-мордасти снятся… Во сне чувствую, будто вокруг домика кто-то ходит, проснусь, выгляну – нет никого, – пожаловалась Нежана. – И тебя дома нет! Вот и думаю-гадаю – ты ли это или мерещится мне…
А вот это было уже серьёзнее, с этим следовало разобраться.
– Я вокруг домика в зверином облике бродить привычки не имею, – нахмурилась Цветанка. – Ты дверь на ночь на засов не забывай запирать, я приду – в окошко постучу, а прочим не открывай.
– Не уходи, Заинька, а? – подняв брови жалобным «домиком», попросила Нежана. – Страшно мне одной…
– Ну-ну-ну. – Цветанка, привстав, заключила её в объятия и покрыла быстрыми поцелуями её лоб, шелковистые брови, пушистые ресницы. – Ежели я уходить не буду – кто нам с тобой еду принесёт? Может, женщина та, которая тебе закваску для хлеба дала?
– Не приходила она больше. – Голос Нежаны прозвучал глухо: она уткнулась в плечо воровки.
– Ну, вот видишь… Я ведь не просто так гуляю, ладушка, я нам покушать добываю. Долго на одних мороженых ягодах да сушёных яблоках-то не протянешь… Сегодня вот в деревню сбегаю, попробую тебе молочка раздобыть.
Нежана подняла укоризненный взгляд.
– Украдёшь, что ль?
– Ну, почему украду, – усмехнулась Цветанка. – Может, куплю. Или на рыбу обменяю… Не бери в голову, горлинка, это уж моя забота.
– Украдёшь ведь, – вздохнула Нежана, качая головой. – Не надо, не буду я пить краденое.
– Ладно, ладно, обменяю, – согласилась воровка, прижимая её к себе крепче.
– Ну, если обменяешь, тогда буду… – Нежана потёрлась носом о её щёку, успокаиваясь.
– Вот и договорились, – сказала Цветанка, а про себя подумала: «Не обязательно тебе знать ВСЁ о том, как я это молочко для тебя добуду, моя радость. Мне перед людьми мордой своей отсвечивать без крайней надобности ни к чему».
Синий звёздный вечер принёс новую встречу с Серебрицей. Ядовитая зелень её глаз блеснула холодными искорками из свежего сумрака.
«Я оленя на тебя выгоню, а ты хватай!»
Цветанка не успела отказаться: серебристая волчица уже умчалась. Вновь они охотились вместе, только на сей раз Цветанка была намного более ловкой, чем прошлой осенью. Один прыжок – один смертоносный укус, и в горло ей хлынула тёплая, парная кровь жертвы. Сладковатая оленина в конце зимы была жесткой, но в задней части и на спине нашлись куски помягче.
«Оставь для своей ладушки, – усмехнулась Серебрица. – Пусть пирога с олениной покушает».
Цветанка застыла камнем, а Серебрица впилась зубами в оленью лопатку.
«Она красивая… А брюхата от кого? – спросила она, проглотив кусок мяса. – Чьё дитё-то?»
«Наше», – угрюмо отрезала Цветанка.
«Только не говори, что это ты её обрюхатила, – съязвила зеленоглазая волчица. – На такие чудеса только дочери Лалады способны, а мы – нет!»
«Это тебя не касается», – рыкнула Цветанка.
Перекинувшись и одевшись, она вырезала ножом лучшие куски с оленьей туши – те, которых не коснулись зубы Серебрицы, а мясо из тех частей, где челюсти той успели поработать, для Нежаны она брать побрезговала. Уходя, она чувствовала спиной насмешливый взгляд зелёных глаз.
На столе потрескивала лучина, которой едва ли было под силу одной бороться с колышущимся, дышащим мраком зимней ночи. Когда она догорала, Цветанка поджигала от огарка новую и вставляла в светец, а после снова ныряла в ласковое облако тепла, окружавшее Нежану. Почти касаясь её щеки своею, но по-прежнему держа от неё подальше когти, воровка смотрела, как та выцарапывала самой большой иголкой буквы на снятой с берёзового полена коре. И снова над головой у Цветанки раскинулся зелёный шатёр, снова она пыталась проникнуть в завораживающую тайну письма, уже чуть-чуть приоткрывшуюся ей, но ещё не до конца изученную. Нежана продолжила прерванный урок с того места, на котором они в прошлый раз остановились.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
