— Мертвый или нет, но вот он, перед вами, — вставил Бьорн. — Хотя его голова и похожа на раздавленную брюкву.
Мне казалось, что отец Эгфрит наслаждался всеобщим вниманием. Он осенил крестным знамением грудь Кинетрит, закрыл глаза и начал бормотать молитву.
— Должно быть, Глум раскрошил ему все мозги, — заметил Арнвид, указывая копьем на монаха. — Этот коротышка стал таким же безумным, как и старик Асгот.
— Следи за своим языком, Арнвид, а то я отрежу его, когда ты будешь спать, и скормлю улиткам! — бросил старый годи, направляясь по гальке к «Змею».
— Монах, ты ведь должен был умереть! — воскликнул я, изумленно таращась на Эгфрита. — Я сам видел, как меч Глума раскроил тебе череп.
Монах перестал бормотать, обернулся ко мне, осторожно потрогал окровавленные тряпки и спросил:
— Должен был? Ты так думаешь? А не является ли это красноречивым свидетельством того, что Всевышний избрал меня своим орудием? Я раскрою этим язычникам тайны истинной веры. — Его маленькие глазки метались, словно головастики. — Я даже представить себе не мог, что такое возможно, однако это так. Быть может, для вас, жалких созданий, все-таки еще есть надежда. — Монах пожал плечами. — Наверное, мне нужно было пройти через такое суровое испытание, чтобы это понять.
Я поймал себя на том, что скорчил гримасу.
— Известно ли тебе, что по всему Уэссексу сейчас бурлит радостный праздник? — продолжал Эгфрит. — Стар и млад благодарят Господа и зажигают на вершинах холмов сигнальные костры. «Язычники ушли, — говорят люди. — Они уплыли обратно за море. Вернулись в глубины ада, чтобы прислуживать ангелу тьмы». Но я-то знаю, Ворон, что это не так. Мне известно, что вы еще не ушли. — Он погрозил пальцем. — Я не сомневался в том, что найду вас здесь, на берегу, ощутил лицом дыхание Господа и понял, что успею прийти вовремя.
Норвежцы не понимали его слов, а потому быстро потеряли к нему интерес и разошлись. Они продолжали готовиться к отплытию. Кинетрит с признательностью прикоснулась к плечу Эгфрита, развернулась и спустилась к морю.
— Ворон, он опутывает тебя своими чарами? — спросил Сигурд, подошел ко мне и воткнул в гальку древко копья.
Его губы изогнулись в легкой усмешке, но прищуренные глаза, скрытые золотистыми волосами, трепещущими на ветру, подозрительно разглядывали монаха.
— Если он только попробует учинить что-либо скользкое, то я доведу до конца дело, начатое Глумом, — произнес я по-английски, чтобы Эгфрит понял.
— Не сомневаюсь в этом, — усмехнулся Сигурд, блеснув зубами.
— Я окрещу тебя, ярл Сигурд, и ты соединишься с истинной верой, — твердо заявил Эгфрит. — Ты, Ворон, станешь следующим, — добавил он, ткнув в меня пальцем.
— Святой отец, ты собираешься остаться с нами? — спросил я, оглянувшись на Сигурда.
— Милорд Эльдред сошел с ума. Да смилостивится Господь над его душой, — ответил Эгфрит. — У него помутился рассудок. — Монах поднял взгляд, снова ткнул в меня пальцем, но на этот раз его жест был полон обвинения. — Евангелия, переписанные святым Иеронимом, должны находиться здесь, в Англии, в нашем молитвенном доме! — гневно бросил он. — Это не какая-то безделушка! Такое сокровище нельзя продать, словно свинью на рынке. Даже если покупатель — сам Карл Великий, да оценит Господь его ненависть к неверным.
Эгфрит поднял руки, закрыл глаза и перекрестился. Я кое о чем догадался. Монах запоздало сообразил, что сказал слишком много. Если он собирался возвратить книгу Христа, то ему меньше всего было нужно, чтобы мы, язычники, знали ее цену в серебре.
— Я открою Сигурду священный свет, Ворон. Он согреет его заледенелую душу, источенную червями. — Эгфрит мельком взглянул на ярла, но тот, похоже, нисколько не обиделся на его слова. — Нас всех ждет награда, вечная жизнь на небесах, если такова будет воля всемилостивейшего Господа. Быть может, Ворон, и для тебя еще не все потеряно, — добавил монах таким тоном, словно предлагал мне весь мир.
— Нет, монах, на меня даже не надейся. Но я обязательно будут рядом, когда ты окрестишь старика Асгота. — Я покачал головой, обернулся и увидел, что годи брел к «Змею», воздев руки к голубому небу. — Этого зрелища я не пропущу, даже если мне предложат столько серебра, сколько весит верзила Свейн.
Похоже, наша перепалка развеселила Сигурда.
— Неужели ты позволишь ему плыть на «Змее» вместе с нами? — спросил я, не в силах поверить, что ярл возьмет на борт дракара этого раба Христа, от которого нет никакого толка. — Ярл, это правда? — Я не мог скрыть ужаса.
Сигурд поджал губы и кивнул. Я прикусил язык. Эгфрит бросил на меня торжествующий взгляд. Я покачал головой и направился к берегу. Кинетрит стояла, устремив взор в море, и заплетала волосы в толстую косу. При виде нее у меня в груди затянулся тугой узел боли. Я понял, что скоро мне предстоит покинуть Англию, пересечь серое море вместе с братством. Я больше никогда не увижу эту девушку.
Сигурд рассказал мне о сражении в лесу с людьми Эльдреда. Натиск норвежцев, стремительный и такой же свирепый, как зимний шторм на море, застал англичан врасплох, и они дрогнули. Клин северных воинов расщепил их не хуже топора, раскалывающего дубовое полено вдоль волокон.
— Этот сукин сын Маугер не стал ждать конца. Он не умеет вести за собой людей. — Сигурд выплюнул эти слова, будто они были отравлены. — Бьярни видел, как он вскочил на коня и помчался так, словно его задница была объята огнем. Англичане сражались храбро, но они остались без предводителя. Ворон, мы рубили их до тех пор, пока они не усеяли землю сплошным покрывалом своих тел. — Ярл стиснул рукоятку меча, висящего на поясе. — Боги наблюдали за нами. Я это чувствовал.
Волчья стая вышла из сражения потрепанная и окровавленная, но с победой. Семеро норвежцев и все, кроме одного, уэссексцы, сражавшиеся в тот день плечом к плечу с ними, пали в бою. Многие получили тяжелые ранения, которые пришлось лечить старику Асготу.
— Многие достойные воины сидят теперь за пиршественным столом в зале Отца всех, Ворон, — закончил Сигурд, и в его суровых голубых глазах проступили слезы.
— Они стряхнут пыль со старых стен, ярл. Один будет гордиться тем, что такие люди пришли к нему. — Я не знал, что еще сказать.
Братство снова собралось вместе — тридцать один норвежский воин, принесший клятву верности ярлу Сигурду. Утро выдалось ясным и солнечным. Скандинавы быстро проверили корпус «Змея», весла и парус.
— Я рад, что твой друг решил присоединиться к нам, — улыбнулся Сигурд, показывая на Пенду, который стоял чуть поодаль и обрабатывал точильным камнем зазубренное лезвие своего меча. — По-моему, он любит серебро не меньше кровавого побоища. — Ярл покачал головой. — Странный он, этот англичанин. Дерется, словно демон. Быть может, его отец был норвежец, а?
