— Надеюсь, герцог Виченцский, вы рады возвращению на родину.
— Не то слово, сир! Я безмерно, бесконечно счастлив!
Простые, казалось бы, слова, но они сразу сняли ту горечь, которая так внезапно возникла вначале.
Коленкур рассказал, как он встретил графа Лористона, прибывшего его сменить в Петербурге, и как тот начал обживаться в северной столице.
— Полагаю, герцог, вы успели ввести графа в общество русских красавиц, у которых, без сомнения, и сами пользовались особым вниманием? — спросил, казалось бы, просто Наполеон и добавил, опять не сумев сдержать себя: — Что касается успеха у женщин, в этом отношении, думаю, вы имели возможность взять немало уроков у императора Александра. Помните, как в Эрфурте все дамы оказались без ума от очаровательного русского царя.
— Об императоре Александре я, ваше величество, сохраню самые теплые воспоминания, если угодно вам узнать мое отношение к этому человеку, — не пряча глаз и не наклоняя головы, ответил Коленкур.
Рубикон был перейден. Отныне можно брать быка за рога.
— Может быть, вы, герцог, посчитаете необходимым уверить меня в том, что император Александр, к тому, что он несравненный обольститель дамских сердец, еще и подлинный миротворец и не желает со мною войны?
— Это правда, ваше величество, о чем я действительно намеревался заявить вам с самого начала нашей встречи.
— Тогда, выходит, я был прав, когда подумал, лишь только вы переступили мой порог: Александр преуспел в том, чтобы сделать вас русским.
На аристократическом лице Коленкура не дрогнула ни одна жилка, но выражение его заставило императора отвести глаза.
— Я всегда был и останусь до конца исконным французом и подданным вашего величества, — с достоинством ответил Коленкур. — Но, даже служа вам, сир, я, как и мои славные предки, не могу не служить истине и собственной чести.
— В таком случае, — снова поднял глаза на герцога и бывшего посла император, — русские вас ловко окрутили и, простите, оставили в дураках. Разве передвижение их дивизий к польской границе не означает готовность к нападению? Мои полководцы Даву и Рапп, выходит, лучше осведомлены о происходящем, чем мой полномочный посол.
— Пусть ваши маршалы и генералы, сир, раздувают огонь вражды, повторяя сказки каких-нибудь низких соглядатаев, подкупленных в качестве агентов и желающих оправдать свое жалованье. Я же готов отдаться под арест и положить свою голову под нож гильотины, если вы, сир, усмотрите хотя бы в одном из моих донесений из России ложь, — по-прежнему с выражением достоинства произнес Коленкур.
— Значит, вы, считаете, что все меры Александра вызваны моими действиями? — настаивал император. — Удивительно, но ваши слова напоминают уверения полковника Чернышева. Он так же, ссылаясь на высказывания Александра, не перестает убеждать меня, что если бы я не двинул корпус Даву в северную Германию и к берегам Балтики, союз Франции и России не омрачился бы ни одною тучкою.
— С вашего разрешения, сир, позволю напомнить лишь один прискорбный случай — изгнание родственника российского императора из Ольденбурга. Не кажется ли вашему величеству, что благоразумнее и приличнее было бы воздержаться от этого шага? Только один этот факт, не принимая в рассуждение другие вещи, мог насторожить Россию и заставить ее думать, как противостоять откровенной агрессии.
— Скоро я буду просить у Александра разрешения на устройство парада в Майнце! — театрально воздел руки Наполеон.
— Нет, государь. Но парад в Данциге задевает русского царя. Он уверен, и его ничем вы не сможете переубедить, что ваши войска в Данциге — против России. И все газеты Европы пишут о том же: французы движутся от Вислы к Неману, что значит без пяти минут война.
— Ах, герцог, вы прекрасно знаете, что придирок можно найти целую кучу, когда человек ищет ссоры, — попенял бывшему послу император. — Так и Александр. Он, именно он хочет расторгнуть союз со мною, поскольку его, видите ли, стесняет континентальная блокада! А может, они сговорились уже с моим бывшим маршалом Бернадотом, которому нужна непременно английская соль, чтобы засаливать свою треску? Потому и Россия, и Швеция продолжают принимать у себя якобы нейтральные суда, а товары они везут английские. Разве не так?
Наверное, это нарушало этикет, но герцог в течение трех с половиною лет привык говорить с императором как с человеком, к которому у него было полное доверие и который, в свою очередь, питал к Колен куру такое же чувство. Правда, императором тем был русский царь. Допустима ли такая вольность с тем, кто говорит с ним не как равный с равным, или точнее, не как два доверяющих друг другу собеседника, а как властелин со своим вассалом? Но герцог уже ничего не мог с собою поделать, чтобы предать истину, которой служил, и чтобы позволить втоптать в грязь намерения и поступки главы пусть и чужого государства, но благу и достоинству которого, так же, как и своей родной Франции, он, посол, служил искренно и честно.
Герцог взял на себя смелость напомнить только об одном случае, когда в прошлом году в России был арестован французский корабль «Вильям Густов», который вез английские товары в Бордо. Оказалось, у капитана была лицензия. А кто ее выдал ему? Французское правительство. И таких нарушений блокады допускается немало. Не лучше ли спросить с себя, чем обвинять другого?
— Если бы парижские дамы слышали вас, герцог, они бы еще больше стали вздыхать по императору Александру, — вновь не удержался Наполеон. — Рассказы о его манерах, благородстве и галантном обхождении вскружили им головы. Из всего того, что вы говорите мне о его поступках, увы, можно сочинить не одну прелестную сказку. А он — лжец! На что же он рассчитывает, вызывая меня на войну, не имея военных талантов! Он, смею уверить, авантюрист ко всему в придачу.
— Нет, сир. Российский император вынужден изыскивать меры, чтобы не быть застигнутым врасплох. Сам же он, скажу прямо, обладает тем редким чувством достоинства и вместе с ним полным отсутствием зазнайства и бахвальства, что, действительно, может вызвать любовь к нему не только прекрасных дам, — не отступал Коленкур. — Вполне воздавая должное вашему военному гению, он мне говорил: если император Наполеон начнет войну, то, возможно, даже вероятнее всего, он нас побьет. Ваши таланты, сир, будут иметь немало преимуществ над его генералами. Но если они не найдут случая дать вам бой при выгодных для них условиях, то у них имеется достаточно территории, чтобы уступить вам пространство. А удалить вас от Франции и от ваших баз снабжения — значит продолжать с успехом сражаться против вас. Эта война не ограничится одним днем и одним-единственным сражением. Ваше величество вынуждено будет возвратиться во Францию, и тогда все преимущества окажутся на стороне русских. Так поведал мне император Александр, добавив, что к преимуществам затяжной войны, по его же выражению, могут присоединиться жестокий климат, бездорожье, зима.
