точно в вязком болоте. Рене посмотрела на экран лежавшего на коленях телефона, а затем честно призналась самой себе – любопытство стало слишком уж сильным. Так что она смело набрала номер Роузи и терпеливо дождалась ответа.
– Матерь Божья, никак пчёлка Майя решила отдохнуть от праведных дел! – раздалось в трубке ехидное фырканье. Умение Роузи начинать разговор с завуалированных оскорблений часто вызывало у доктора Фюрста приступы тяжёлых вздохов, однако Рене находила это забавным. А потому она улыбнулась и немного смущённо пробормотала:
– Не совсем. У меня будет к тебе небольшая просьба.
– Дать Лангу хорошего пинка? Вообще-то, он сегодня на редкость покладист. Неужто замышляет что-то недоброе? Постой! Или он решил выдернуть тебя с выходного? Вот ведь гриб навозник – чёрная башка на бледных ножках!
– Нет-нет! – торопливо перебила Рене, пока подруга не скатилась в привычный калейдоскоп оскорблений. – Я всего лишь хотела попросить тебя об одной услуге.
– Слушаю.
– Не могла бы ты… – Рене замялась, скомкала свободной рукой край одеяла, а потом выпалила на одном дыхании: – Нужно сказать доктору Фюрсту, чтобы тот передал доктору Лангу, что его телефон у меня.
Воздух в лёгких закончился, но она боялась снова вздохнуть. В динамике повисла настолько красноречивая тишина, что Рене невольно скорчила сконфуженную гримасу и впилась зубами в мизинец. Чёрт… Наконец, на том конце послышалось шевеление, лёгкий срежет, а потом Роузи выдала многозначительное:
– М-да…
На этом тирада закончилась, и Рене поняла, что без объяснений не обойтись. Хоть каких-нибудь, иначе фантазия медсестры немедленно улетит в стратосферу, если уже не пробила небесный свод и не вышла в открытый космос.
– Ланг вчера был мертвецки пьян, – негромко начала она, вновь комкая и отпуская одеяло. – Я оказалась единственной, кому он смог дозвониться. Так что пришлось притащить его к себе. На этом всё.
И снова эта отвратительная пауза, во время которой хотелось сгореть от стыда и неловкости. Наконец, Роузи откашлялась и задала самый неожиданный вопрос:
– Хочешь сказать, никакого секса?
– Я… Ну… Что?! Пьян был он, а не я! И вообще…
– А знаешь, что, пожалуй, я ничего не буду передавать. Во-первых, прекрати уже бегать от Фюрста, точно от прокаженного. А во-вторых, твоя монохромная поганка увязалась сегодня вечером с нами в бар. Так что надень что-нибудь обтягивающее и с двадцатью пятью разрезами в самых нетривиальных местах…
– Роузи!
– … и приходи отдавать телефон сама.
На этом вызов невоспитанно, но вполне категорично оборвался, а спустя несколько секунд телефон раздражённо пискнул отправленным вдогонку коротким сообщением:
«В шесть. И не забудь про разрезы!»
Рене промолчала и лишь прикрыла глаза. Иногда Роузи была безнадежна.
Следующая половина дня прошла в мрачных попытках не думать о предстоящем вечере. Выходило это плохо, потому что в отдохнувшей и выспавшейся голове рождалось слишком много опасных вопросов. Например, что значила музыка. Или почему Энтони решил прийти в бар. А главное, как он вообще узнал об этой встрече. Рене чувствовала, что упускает нечто важное, но притом настолько примитивное, отчего никак не могла это заметить. Наконец, разозлившись на себя за глупость, она принялась за домашние дела. Но даже за пересадкой цветов, уничтожением многодневной пыли и разбором вещей никак не могла выкинуть из головы мысли об Энтони. Рене нервничала, точно подросток перед первым в жизни свиданием, хотя никаким свиданием это не было вовсе. Всего лишь встреча в баре с приятелями. Ничего личного. Да, они же просто друзья. Только вот откровения вчерашнего вечера и проведенная в одной кровати ночь слишком будоражили не привыкший к подобным треволнениям разум. Так что, отчаявшись совладать с самой собой, Рене отбросила стопку учебников, которые расставляла по алфавиту, и подошла к шкафу.
Пуанты и диск для танцев лежали в самом дальнем и тёмном углу огромного деревянного монстра. Это стало первым, что Рене выложила при переезде и почти не глядя, торопливо закинула в пустое нутро, постаравшись поскорее о них позабыть. Она вообще не знала, зачем хранит живое напоминание о том, чего не случилось. Прошлое следовало оставить в прошлом. Не забыть, нет. Но перестать оглядываться и искать новые поводы для чувства вины, потому что доктор Максимильен Роше был отрезвляюще прав. У неё синдром выжившего. И всё равно Рене достала прорезиненный круг, который чуть ли не зло бросила на пол в центре залитой солнечным светом комнаты, а потом вынула из коробки пуанты. Даже смотреть на них было страшно и тошно.
Десять лет Рене пыталась забыть про балет. Не вспоминать ощущения, не представлять холод станка, запах и звук балетного класса. Но память не отпускала. А потому пуанты сначала прилетели с ней из Женевы, а потом перебрались в Монреаль. Они лежали в помятой коробке, забытые и почти проклятые, но так и не выкинутые в мусорное ведро. Зачем? Для чего? Рене не знала. Просто она не могла это сделать. И вот теперь впервые сама потянулась к ним то ли потому, что наконец-то перешагнула через себя, то ли от ещё большей безысходности.
Надев первый пуант, она машинально пошевелила пальцами и стопой, чтобы найти удобное положение, а затем обернула вокруг лодыжки одну из лент. После пришел черед второй. Рене действовала по привычке, почти безотчетно. Мыслями она была уже где-то не здесь. Ей даже музыка была не нужна, потому что в голове крепко-накрепко сидели мелодии с многочасовых экзерсисов. Relevé в первой, второй и пятой позиции, потом замереть на секунду в passé и пируэт…
Танец всегда помогал. Сколько Рене себя помнила, в самые непростые минуты она сбегала в балетный класс и тренировалась до стёртых в кровь пальцев. Её не волновали ни синяки из-за неизбежных падений, ни болевшие от перенапряжения мышцы, ни мозоли, ни ссадины. Всё это становилось неважным. Почти математическая точность позиций и гармонии музыки выстраивали в голове строгие линии решений. Глупых, конечно. В те времена ещё детских. Но именно там пришло убеждение сделать жертву Виктории ненапрасной. Не отомстить, а постараться спасти как можно больше, раз уж ей самой повезло выжить. Тогда Рене поклялась, что никогда не окажется столь же беспомощной и бездарной, как в те дни в подвале. Так что, да, танец всегда помогал. Вот и сейчас, когда ноги уже тряслись от непривычной нагрузки, Рене вдруг поняла – надо спросить. Задать Энтони честный вопрос и надеяться получить не менее честный ответ. Почему он не записал её имя. Почему поставил лишь фотографию. И, самое главное, почему выбрал песню о солнце. Уперевшись ладонями в подоконник, пока
