Читаем без скачивания Кирилл и Мефодий - Юрий Лощиц

Есть древний документ, вроде бы подкрепляющий это предание о встрече двух подневольных. Речь идёт о рукописном помяннике — «Книге побратимств» (Liber confraternitatum) из библиотеки южнонемецкого монастыря Райхенау. На разных страницах помянника прочитываются записанные латиницей имена Мефодия (Methodius) и Святополка (Szuentebulc). То, что это подлинно они, а не одноимённые им лица, подтверждает другая запись того же документа, где имя находящегося в заточении архиепископа проставлено по-гречески — МЕФОΔІОΣ.

В «Книгу побратимств» записывали имена людей и духовного звания, и мирян, гостей-паломников и недобровольных насельников монастыря, — всех, кто просил братию молитвенно их поминать.

Если Святополк и был в стенах Райхенау как пленник, то сравнительно недолго. А Мефодий?

Где же всё-таки с первой половины 870 года до первой половины 873-го искать нам следы его подневольного пребывания?

Агиограф, как всегда скупой на даты, имена людей и географические подробности, в своём рассказе о годах заключения Мефодия говорит, что после суда его «заславше в Свабы» (в Швабию), где продержали ещё «пол третия лет» (то есть два с половиной года).

В рассказе этом, — возможно, такова была воля Мефодия, не любившего лишний раз поминать гонителей, и так уже получивших по делам своим, — умолчано о нанесённых ему оскорблениях, которые с таким возмущением живописал папа Иоанн VIII в буллах к баварским епископам.

Но всё-таки двумя-тремя важными подробностями передана в житии предельная жёсткость самого судилища. По главному доводу обвинителей — «На нашей области учишь!» — Мефодий не посчитал нужным развёрнуто оправдываться. Сказал лишь без обиняков:

— Если бы ведал, что ваша область, обошёл бы стороной. Но не ваша область, а святого Петра. Вопреки канонам, лакомства своего ради наступаете на старые пределы. Будто хотите железную гору костяным теменем пробить. Опасайтесь лучше, чтобы мозг свой не пролили.

Когда в ярости пригрозили ему, что за такую хулу не оберётся зла, ответил:

— Я истину и перед цесарями говорю и не стыжусь. Вы как задумали, так и правьте волю свою на мне. Чем я лучше тех, которые, отстаивая правду, жизнь свою в муках избыли?

Сколько ни кричали ещё, не смогли толком ничего ему возразить.

Присутствовавший на суде король Людовик Немецкий, когда епископы умолкли, даже сказал с ухмылкой:

— Ну, хватит вам утруждать моего Мефодия, а то он уже употел, будто возле печи стоит.

На что обвиняемый тоже отшутился:

— Когда-то одного потного философа люди повстречали и спрашивают его: «Отчего ты так взопрел?» — «Да оттого, что с грубиянами прения затеял»…

Не после таких ли слишком жарких обменов мнениями и выставляли узника на двор, под дождь и снег, или заталкивали в стылые подвалы?

В итоге синод баварских епископов, как и можно было ожидать, определил ни в коей мере не менять участь строптивца Мефодия к лучшему. Избрали только иное место заточения. Ещё дальше на запад увезли, в Швабию. Чтобы уже никоим образом не добрался оттуда до своих моравлян.

Вcкую лице Твое отвращаеши,забываеши нищету нашу и скорбь нашу.Яко смирися в персть душа наша,прильпе земли утроба наша.Воскресни, Господи, помози нами избави нас имене ради Твоего.

Среди различных предположений, касающихся наиболее достоверного места ссылки Мефодия и его учеников, чаще иных называли и до сих пор называют старый швабский монастырь Эллванген, основанный в VIII веке. Предпочтение ему отдают потому, что как раз на Эллвангене мог настаивать епископ Германарих, наиболее ярый из гонителей славянской миссии. Он сам был родом шваб, и в Эллвангене его рукополагали в священнический чин. Но монастырь этот, если и побывали в его стенах невольники, почему-то оказался непригодным для их постоянного содержания. Похоже, зачинщики расправы делали всё, чтобы заметать следы. Среди предполагаемых точек для очередных пересылок называются ещё монастыри за пределами Швабии и к западу от Рейна, то есть в краях, входящих теперь в состав восточной Франции.

Позже других в поле особо пристального исследовательского внимания попал швабский монастырь Райхенау.

О здешнем узничестве Мефодия свидетельствуют не только записи его имени в упомянутой выше «Книге побратимства». Вторая из них, та, что выполнена не латынью, а греческим алфавитом, драгоценна ещё и тем, что сразу за именем учителя прочитываются ещё несколько имён, записанных тоже по-гречески. Полностью строка выглядит так:

МЕФОΔІОΣ, ΛEON, ІГΝАТІОΣ, ІОАКІМ, CYMEON, ΔРАГIАΣ.

Вот, наконец, впервые появляется возможность прочитать имена учеников Мефодия и покойного Кирилла. Потому что кто же это, как не они!

До сих пор ни жития братьев, ни другие документы тех дней подобной возможности не давали. Поневоле в нашей книге — шла ли речь о Малом Олимпе или Велеграде, о Венеции или Риме — ученики всегда присутствовали безымянно. И вот имена проявились — на старых пергаменных листах IX века[16].

Правда, сразу же напрашивается ряд вопросов. А что, в записи из немецкого монастыря упомянуты те самые ученики, которых братья возили с собой в Рим? Может, среди них есть и те, кого учителя присмотрели ещё в вифинском Полихроне? Кроме последнего (имя Драгиос больше всего напоминает сербское Драгош), все остальные как будто из греческого имясловного рада, известного и латинянам, и немцам. Но значит ли это, что все ученики греки? Скорее всего, в списке должны преобладать славяне, получившие в крещение (или при монашеском пострижении) новые имена. Понятно, не могли они и заикаться о том, чтобы записали их в помяннике буквами славянской азбуки. Ну, куда уж в чужой монастырь со своим уставом! И за то великое благодарение милостивым хозяевам, что теперь на службах и их, лишённых свободы, станут поминать вслух по именам.

В Райхенау кроме «Книги побратимств» издавна существовал, как и должно, главный монастырский помянник — для здравствующей братии (Nomina vivorum fratrum…). Имена учеников Мефодия появились в те же годы и на его листах, хотя уже не в греческом, а в латинском написании, к тому же с прибавкой трёх новых имён: «Ignatus, Leo, Hiltibald, Ioachim, Lazarus, Uualger, Simon». Значит ли это, что ученики зачислены были в штат постоянных насельников монастыря — в чине его послушников, трудников или даже монахов? На этот вопрос ответить труднее всего. По крайней мере, запись говорит о степени расположенности, доверия настоятеля и братии к людям, оказавшимся здесь не по своей воле.