Страх охватил Валентину. Всхлипывающая, испуганная, она едва понимала, что же произошло в несколько последних мгновений, и сидела на земле, закрыв лицо руками. Ей было стыдно: тело изголодалось по ласке, и сердцу захотелось поверить, будто это любимый обнимает ее!
– Слезы не вернут тебе Менгиса. Не плачь! Я знаю так же хорошо, как и ты, что мой брат взошел на трон шейха аль-Джебала и теперь считается ушедшим из нашего мира. Ты оплакиваешь человека, который мертв! И ты предпочитаешь его мне? – лицо Паксона потемнело от гнева.
Он стоял над Валентиной и на фоне огромного голубого неба казался гигантом, безжалостным и опасным.
– Зная, что ты никогда вновь не будешь с ним, ты все равно предпочитаешь его мне? Отвечай! И от того, что ты скажешь, может быть, зависит твоя жизнь!
– Да, – беззвучно прошептала Валентина, – это так.
– Скажи громче, женщина! Я не слышу твоего ответа!
– Да! Да! Да! – потеряв над собой власть, закричала Валентина. – Я всегда буду предпочитать Менгиса любому другому мужчине! Я всегда буду предпочитать его тебе! Как ты не понимаешь, Паксон? Я люблю твоего брата, и у меня нет выбора. Аллах так повелел, и мой Бог на то согласился, и судьба потребовала, чтобы все сложилось именно так. Я люблю Менгиса!
Взгляд Паксона стал еще более грозным. Даже под страхом смерти эта женщина не отказывается от своей любви!
– Почему же ты предпочитаешь моего брата, Валентина? Как можешь ты рассказывать о спелости дыни, не отведав ее?
– Я все отведала, Паксон, той ночью в оазисе пустыни, после того как Саладин соединил наши руки. Еще одно слияние ничего не изменит. Я люблю Менгиса.
– Но может быть, новый опыт придется тебе по вкусу? – Паксон схватил ее и подмял под себя.
Сопротивление оказалось бесполезным, султан был слишком силен. Он рвал на ней одежду, пока та не превратилась в клочья. Валентина обнаженной лежала на песке. Неистовство Паксона потрясало и делало ее совершенно беспомощной. Хотелось воспротивиться, убить насильника, искалечить… но он был слишком силен, и страх нарастал – слишком долго опасалась она этого человека!
Паксон взял ее быстро, грубо, овладев ею с помощью своих губ, зубов и скрутив ей запястья. Ни один кусочек тела не остался неощупанным, невзирая на стыдливость девушки. Ей оставалось лишь плакать, вскрикивать и беззвучно молить Менгиса о спасении…
Валентина тихо лежала рядом с сарацином, прислушиваясь к его ровному дыханию. Обрадовавшись, что он крепко спит, она бесшумно поднялась и на цыпочках подобралась к своей разбросанной одежде и поджидавшим лошадям. Кафтан починить уже было бы невозможно, лохмотья едва прикрывали наготу. Но неподалеку валялась одежда, которую Паксон сбросил с себя до того, как накинулся на нее.
Быстро натянула Валентина его тунику и собрала всю остальную одежду султана, потом села на своего арабского скакуна и взяла за поводья коня Паксона. Поспешно, пока султан не проснулся и не остановил ее, подстегнула девушка коня и умчалась, уведя за собой вороного жеребца.
Султан вскочил на ноги, услышав стук лошадиных копыт и громкие понукания, но тщетной оказалась его попытка остановить похитительницу одежды и коня. Без сапог он очутился слишком уж в невыигрышном положении и догнать наездницу не смог. Его брань и непристойности долго раздавались в тишине пустыни.
На обратном пути пелена отчаяния окутывала одинокую всадницу. Когда вдали показались стены дворца, девушка остановила коней и наконец дала волю горестным слезам. Казалось, все внутри нее оборвалось, словно она умерла в тот момент, когда увидела Менгиса на троне шейха аль-Джебала, но никто до сих пор не удосужился ее похоронить. Любовь к одному человеку и ненависть к другому сразили бедняжку наповал, как если бы кинжал вонзился ей в сердце.
Все у нее шло вкривь и вкось с тех пор, как оказалась Валентина в этой проклятой стране, где бушевала война, а человеческая жизнь ценилась меньше жизни домашнего скота. Подлость Беренгарии; французский воин, убитый ею; два мусульманина из войска Саладина, осквернившие ее тело; клятва, данная Рамифу; обман, что пришлось совершить ради помощи крестоносцам; любовь к Менгису; потеря любимого; преследования Паксона; насилие; избиения… И она пережила все это, выжив лишь для того, чтобы изо дня в день испытывать еще более жестокие удары?
Но никогда не сдастся она без борьбы, решив уцелеть в этой страшной жизни! Пока теплится дыхание в теле, остается надежда! И Паксон – всего лишь мужчина! Он в состоянии мучить ее и даже приказать распять, но гораздо невыносимее муки душевные! Этому учила подруга Розалан, это же говорил и Менгис…
Неистовое насилие ранило плоть. Паксон использовал ее тело для удовлетворения своей похоти и тем унизил возлюбленную брата. Этого простить нельзя. «Когда-нибудь, возможно, он и убьет меня, – подумала Валентина, – но никогда не лишу я себя жизни из-за этого человека! Нет, я буду жить, чтобы бороться за грядущее!»
Чем больше думала девушка обо всем случившемся, тем крепче становилась ее уверенность в своей правоте, а представив себе могучего воина плетущимся по долине в чем мать родила, она даже рассмеялась: ей было приятно сознавать, что она, женщина, сумела унизить такого человека, как Паксон. Он жестоко обошелся с ней, но она выжила, чтобы нанести удар, и это принесло ей хоть и незначительное, но радостное чувство удовлетворенной мести.
К тому времени как Валентина добралась до конюшни, она уже вернулась в бодрое расположение духа.
– Мне всегда хотелось иметь вороного скакуна, – высокомерно заявила госпожа конюху, широко раскрывшему от изумления глаза. – Поставь-ка на него клеймо в виде креста!
Конюх ужасно испугался, но поторопился исполнить приказание. Однако ему совсем не хотелось находиться где-либо поблизости, когда вернется в конюшню султан. Разразится ведь настоящая гроза! К чему испытывать на себе силу гнева грозного воина? Всегда достается слугам! Уж лучше спрятаться в погреб! Конюх сам не знал, кого боялся больше: султана Джакарда с его бешеной яростью или длинноволосую женщину, которую Рамиф сделал хозяйкой дворца.
Раскалив клеймо, конюх приложил железный крест к ноге коня. Как это только удалось госпоже завладеть жеребцом султана? Наверняка, какой-нибудь хитростью! Султан охранял своего скакуна бдительнее, чем кошелек с золотом, и все это знали.
* * *
Ярость одолевала Паксона, он изрыгал проклятия то на одном, то на другом языке. Когда султан понял, что проклятиями не вернешь ни коня, ни одежду, он ударил огромным кулаком по мягкой земле. Чудовищность случившегося поразила его, и он снова начал браниться. Придется голым идти по долине, а это займет не один час! Солнце обожжет кожу, если отправиться в путь днем, а ночью можно продрогнуть до костей! И как объяснить, добравшись до лагеря, свое появление в голом виде? Мужчина без коня – это одно, но голый мужчина без коня – совсем другое.
