– Сюда, сюда, ваше величество! Видите эту восхитительную оленью голову над камином? Такие царственные рога у оленей встречаются только в наших краях. А вот здесь, если отогнуть гобелен, видна кладка куда более светлая, нежели в других местах. Тут был знаменитый потайной ход, по которому должна была скрываться Розамунда, в случае если бы Элеонора Аквитанская захотела навестить короля в Вудстоке.
Затем он продемонстрировал Анне фреску, где была изображена дама с двурогой лирой в руках, и стал уверять, что это подлинный портрет той самой леди Солсбери, которая уронила на балу подвязку, после чего и появился самый почетный орден Англии[73]. После этого последовало удивительное сооружение – огромная трехъярусная люстра, целая гора литого серебра с позолотой, вся унизанная пучками белых свечей.
– Последний раз ее зажигали, когда покойный государь Эдуард – да смилостивится Господь над его душой – приезжал сюда с хохотушкой Джейн Шор. Видели бы вы, государыня, какое это было великолепие, такого и в раю наверняка нет. Не желаете ли приказать зажечь? – спросил он с робкой надеждой в голосе.
Анна согласилась не из любопытства, а чтобы порадовать славного старичка и позлить скучающего во время этих экскурсий Роберта Рэтклифа. Сэр Роберт неизменно находился там, где была королева, и его присутствие напоминало Анне, что Вудсток для нее все та же золотая клетка.
Несмотря на все усилия Анны не поддаваться отчаянию, ее порой охватывала глубокая апатия. Зачастили дожди, дороги стали непроезжими, и она одиноко бродила в сопровождении ненавистного Рэтклифа по пустынным переходам Вудстока.
Чтобы окончательно не отчаяться, Анна начинала строить планы мести. Три человека стали объектом ее ненависти, и она постоянно твердила их имена: Ричард, Джон Дайтон, Майлс Форест. Она повторяла их, словно магическое заклинание, но, когда возвращалась к действительности и слышала стук дождя, видела толстые стены и запертые двери, ее охватывала тоска. Не помогала и обычно облегчавшая душу молитва. Порой ей казалось, что даже небеса отвернулись от нее, предоставив решать судьбу королевы хромому дьяволу. И тогда она неожиданно нашла утешение в вине. Иногда она просиживала с кувшином в маленькой уютной комнате, которая, как выяснилось, была когда-то любимым местом ее свекрови. Здесь был красивый камин цвета топленых сливок с вызолоченной решеткой, перед ним стояли круглая, покрытая шкурой барса кушетка, резное, обитое гобеленом кресло и круглый столик на массивной резной ножке. Его столешница была инкрустирована цветами и арабесками из драгоценных пород дерева и кусочков полированного камня – яшмы, сардера, оникса. Анне нравилось, как легко скользит кубок по цветному узору, она расплескивала вино по столу и машинально касалась пальцем поверхности кроваво-красных лужиц душистого бордо.
– Ричард, Дайтон, Форест… – твердила она, залпом осушая полный кубок неразбавленного вина.
Но однажды, когда одиночество и тоска вновь заставили Анну уединиться в комнате Маргариты Анжуйской и она лишь едва пригубила сладковатый напиток, то услышала сквозь шум дождя звук рога у ворот замка. Давно уже никто не появлялся в Вудстоке, кроме торговцев и гонцов от короля. Анна подошла к окну. Сквозь круглые, в свинцовом переплете стекла была видна лишь часть двора, но она заметила, как всадник в светлом плаще с капюшоном легко спрыгнул с коня, небрежно бросив повод подбежавшему слуге. Конь был вороным, с белыми до колен ногами. Анна сразу же узнала Молнию. Значит, прибывший всадник – Бекингем. У нее сильнее забилось сердце.
– Дебора! – громко позвала она. – Дебора, взгляни, все ли в порядке с моим туалетом?
На Анне было платье из гладкого темно-синего бархата, схваченное под грудью широким поясом, сплошь расшитым узорами из синего бисера различных оттенков – от темно-лазурного до бледно-голубого. Таким же бисером был унизан и длинный шлейф платья. От пояса к плечам поднимался воротник из белоснежных кружев, волосы были расчесаны на итальянский манер и гладкими полукружьями лежали вдоль щек, а на затылке были стянуты узлом и покрыты сверкающей синим бисером частой сеткой. Анна выпрямилась, щеки от волнения покрылись румянцем. Она была все еще похудевшей, однако глаза ее заблестели, придавая лицу прежнюю живость и очарование, и Дебора, улыбаясь, признала, что давно уже королева не выглядела так хорошо.
Бекингем вошел вместе с Рэтклифом, взглянул на нее без всякого выражения и поклонился. Анна приветствовала его легким наклоном головы, баронесса Шенли – низким реверансом. Герцог сбросил на руки сэру Рэтклифу мокрый плащ и, испросив разрешения у ее величества, подошел к камину.
– Если мне будет позволено, я хотел бы беседовать с моей королевой с глазу на глаз.
Дебора, взглянув на Анну и уловив кивок, вышла. Рэтклиф несколько замешкался, но тоже вынужден был удалиться. Он не смел перечить человеку, который возвел короля Ричарда на трон.
Генри протянул руки к огню и негромко сказал:
– Как я и предполагал, слухи о том, что вы все еще мучимы недугом, ложны. Кроме того, с Севера пришло известие, что вы две недели назад удалились вместе с сыном в Мидлхем.
– Что?
– Да-да. Дороги ужасные, вести противоречивые, и, если бы я не знал, что король отправил вас поправлять здоровье в Вудсток, я подумал бы, что так оно и есть.
Он говорил, не глядя на нее, его голос был тихим и каким-то подавленным. В герцоге сейчас не осталось и тени веселого легкомыслия, той очаровательной живости, которая обычно была ему так свойственна.
– Хотите немного вина, милорд? – спросила королева, чтобы прервать неожиданно возникшее тягостное молчание.
Бекингем согласился, отпил немного, покосился украдкой на вместительный кувшин и перевел взгляд на Анну.
– Вы пьете неразбавленное вино?
Анна почувствовала, что теряется. Что сказать на это?
Бекингем вдруг отставил бокал и, взяв ее руки в свои, усадил в кресло у огня.
– Расскажите, что произошло между вами и Ричардом? Надеюсь, это не последствия вашего самовольного отъезда из Понтефракта? Ричард не настолько глуп, чтобы раздувать распрю в семье, когда его трон не столь уж устойчив. Что же тогда?
Чуть подняв бровь, Анна надменно взглянула на герцога. С какой стати он решил, что она доверится ему, человеку, столько сделавшему для короля Ричарда III? Человеку, ставшему его правой рукой?
Бекингем верно понял этот взгляд. Выпустил ее руки, печально улыбнулся, глядя на огонь.
– Я считал его самым одаренным человеком в Англии. Я безгранично верил Ричарду. Первое сомнение закралось в мою душу, когда он не отдал мне земли Богенов, а вверил лишь управление ими в качестве наместника. А следом – ваша странная болезнь. Повсюду поползли слухи об отравлении. Я не верил этому, но ведь именно я сопровождал вас из Лондона и слышал то, что вы говорили в бреду. Вы называли супруга худшим из демонов ада и беспрерывно повторяли, что Господь покарает его за убийство Филипа Майсгрейва. Все это показалось мне более чем странным, как и ваши опасения, что король убьет Кэтрин. Пустой бред, решил я и постарался не задумываться над вашими словами. И тем не менее, встретившись с королем в Оксфорде, я испытал двойственное чувство. Он очень изменился: стал холоден, недоступен, а когда я сообщил о вашем самочувствии, лишь пожал плечами. И это человек, который уверял, что безгранично любит вас!
