Читаем без скачивания Перекресток утопий (Судьбы фантастики на фоне судеб страны) - Всеволод Ревич

Следующая повесть Стругацких, вызвавшая градобойную критику, называлась "Хищные вещи века" /1965 г./. Название книги родилось из строк Андрея Вознесенского:

О, хищные вещи века! На душу наложено вето...

Уже из этого эпиграфа становится ясно, что речь здесь идет о том, к чему может привести положение, когда материальный прогресс, материальное благосостояние обгоняет духовное развитие. Действие повести происходит в курортном городе, сосредоточившим в себе изобилие моральных уродств и нравственных извращений. Болезнь, которой заражены его жители, вызвана не бациллами стяжательства. Правда, из повести нельзя узнать, каким образом удалось достичь такого благополучия при полном моральном разложении. Трудно ведь предположить, что на работе местное население ведет себя иначе, чем в забегаловках, и старательно "вкалывает". Но Стругацкие оставили эту загадку за пределами повествования. Зато они красочно живописуют результаты, которые возникли на почве душевной пустоты, бессмысленности существования. Судорожные поиски, чем бы заполнить пустоту, при отсутствии нравственного компаса, приводят лишь к дальнейшему падению: алкоголь, наркотики, разврат, варварство... Логический конец этой тенденции - "слег", комплексное наркотическое средство, уводящее от реальной жизни в мир грез и сновидений; средство настолько сильное, что попавший под его власть человек уже не может оторваться от сладостных переживаний и обречен не только на духовную, но и на физическую смерть. /Читал, что нечто подобное уже существует/. Стругацких упрекали в сгущении красок, допрашивали: а где был остальной мир, где были прогрессивные /подразумевалось: социалистические/ государства и почему это ООН вынуждена тайком засылать агентов в упомянутую страну, чтобы узнать о причинах необъяснимых и многочисленных смертей.

Я написал рецензию, где пытался высмеять чудаков, которые задавали авторам вопросы типа: наличествует ли в этом городе рабочий класс и почему он не занимается своей прямой обязанностью - классовой борьбой? Наш старый знакомый Францев припечатывал: "За последнее время появились романы советских писателей, посвященные будущему, лишенному четких социальных очертаний, например, капиталистическому обществу, в котором совсем нет классовой борьбы, не видно его социальной основы". Рецензию никто не напечатал, хотя я в ней, разумеется, сваливал изображаемые авторами пороки на проклятых капиталистов. Теперь я думаю, что, может быть, так защищать Стругацких и не стоило. Они были не обороняющейся, а наступающей стороной. Но это сейчас с удовлетворением понимаешь, что стрелы попали в цель, а тогда нам было тяжело и трудно. Фантастика всего лишь воспользовалась своими правами, создав гротескную, сгущенную модель /написал это слово и вздрогнул/ определенного общественного явления. И, конечно же, модель Стругацких захватывает гораздо большие масштабы, чем отдельно взятый городок. И, конечно же, невозможно себе представить, что такой выдающийся заповедник пороков сохранился в окружении "хорошей" Земли. Но ведь, наверно, не случайно Н.А.Бердяев назвал ХХ век новым средневековьем. Гуманистическая мораль, которой гордились мыслители минувших веков, вдруг дала трещину как раз в тот момент, когда ей самое время взять да и восторжествовать. Перечитывая повесть, я нахожу в ней столько параллелей с днем сегодняшним, что становится муторно на душе: неужели же Стругацкие уже тогда видели все, что произойдет с нами через два-три десятилетия? Или это была интуиция, загадочное свойство больших художников ощущать слабейшие прикосновения ветерка или, может быть, тех самых "левоспиральных фотонов"? Каждый раз я вспоминаю описанную Стругацкими в "Хищных вещах..." "дрожку", коллективное безумие людских толп, когда вижу по телевизору, как седобородые чеченские аксакалы кружатся в бесконечном боевом танце или на другом конце Земли молодые зулуски из "Инкато" подпрыгивают часами в том же танце, а по улицам Москвы движется шествие одряхлевших женщин под красными знаменами и портретами величайшего палача всех времен и народов - они, правда, пока еще не подпрыгивают, но за этим дело не станет. Скоро начнут - по закону конвергенции. Я не нахожу разницы между "меценатами" из повести, которые тайком, сладострастно уничтожают произведения искусства, и теми артиллеристами в Грозном, которые вели огонь по музею, где висели картины дивных русских мастеров, разве что они всаживали снаряд за снарядом на виду у всех. Ах, эхо давних выстрелов по Успенскому собору все еще докатывается до нас. "Хищные вещи века" не стали центральной книгой Стругацких, они в ней все же несколько упростили объяснение происходящего, сведя его большей частью к зловредному изобилию, в чем другие критики, правда, увидели достоинство повести: авторы, мол, дали в ней бой "потребительской утопии". Нет, не потому жители города "с жиру бесятся", что у них все есть. Здесь действуют более зловещие социальные силы и кроются они не в материальном производстве, а в человеческих душах. Вдохновенный менестрель оптимизма доктор философии Опир - не причина нравственной катастрофы, он лишь рупор тех сил, которые лгут, чтобы скрыть истинные намерения. Хотя сам оратор, может быть, вещает совершенно искренне, точно так же, как многие советские ученые искренне полагали, что марксизм-ленинизм или то, что выдавалось за него, действительно научная теория. Создание материальных благ, или резкое повышение производительности труда, или сплошная автоматизация, роботизация производства - грани одного и того же явления. В повести Стругацких отношение к достатку выработано до начала действия: у всех есть все. Но откуда взялось, например, такое количество рабочих мест? И сколько бы я ни находил параллелей с современностью, я и сейчас не стану утверждать, что Стругацкие в "Хищных вещах..." стремились изобразить, пусть условно, наш отечественный град. Они воевали не с городами, не со странами, а с общественными процессами. А все же интересно, как бы решил досадную загвоздку более ортодоксальный фантаст, чем Стругацкие, как бы он справился с гипотетическим изобилием в обществе, в котором были бы исключены моральные извращения на почве переедания. Нам незачем говорить в сослагательном наклонении, такое общество решил показать Г.Гуревич в романе "Мы - из Солнечной системы" /1965 г./. В отличие от Стругацких он показал нам, как /фантастическим путем, конечно/ было достигнуто изобилие, но в отличие от Стругацких он совсем не сумел показать результаты, к которым оно приведет. Предположим, что не к таким печальным, как в "Хищных вещах века". А к каким?

Итак, великий изобретатель Гхор создает аппарат, способный с абсолютной точностью воспроизводить любой предмет, заложенный в него как образец. Неважно, что это будет: машина, или шашлык, или книга. Идея проста: все, что создано из атомов, может быть повторено из тех же атомов, стоит только расположить их в нужном порядке. Поскольку чудесные аппараты способны копировать и сами себя, становится возможным в короткий срок обеспечить ими все население Земли. Достаточно набрать шифр, чтобы немедленно получить все, чего ни пожелает душа. Бери сколько хочешь - не жалко, расходуется только энергия, а она дешева. Осуществилась мечта о золотом яблочке на серебряном блюдечке. Много ли в этом современного? Какое отношение имеет, может быть, и дерзкая выдумка к сегодняшнему миру, миру, в котором большая часть населения элементарно голодает? И все же... Ратомика /так назван этот процесс в романе/ сразу делает ненужным сельское хозяйство, легкую промышленность и большую часть промышленности вообще. Нужны только немногие мастера для разработки образцов, закладываемых в программы ратоматоров. А остальных куда? Что должны делать и чувствовать огромные массы людей, труд которых внезапно оказался ненужным? Какой социальный и нравственный шок должно испытать общество, в котором произошли такие события. Поистине это настоящая революция и в экономике, и в умах. Даже не революция - катастрофа, обвал! То же самое могло случиться в беляевском "Вечном хлебе". И без чудесных аппаратов приходится думать, что делать с избыточным населением. Что же предлагает фантаст? Тут нас постигает разочарование. Если задет жизненно важный нерв, то поверхностность неуместна. Лучше совсем ничего не предлагать. Правда, писатель приводит довольно наивные споры вокруг изобретения Гхора; иные даже предлагают "закрыть" ратомику, дабы не вводить умы в смятение. Но споры исчерпываются просто и демократично: снова голосованием. Как комсомольцы у Давыдова. 92,7 % людей высказываются "за", освободившимся от труда рекомендуется перейти к творческой работе. Слушали - постановили - перешли. И все? И все. Да, сильно поднялась сознательность в тамошнем обществе, порекомендуй сейчас безработным перейти к творческой работе, они бы... Предположим, такой аппарат изобретен в наше время. В романе М.Емцева и Е.Парнова "Море Дирака" /1967 г./ дело так и обстоит. Не придем ли мы к выводу, что изобретение было бы сейчас преждевременным? Вывод кажется чудовищным: отказаться от аппарата, способного накормить всех голодных, способного обеспечить необходимым всех людей. Однако все же не увиливайте: что будут делать обеспеченные люди? Безработица, пусть даже и сытая, становится питательной средой для роста преступности, наркомании, психических расстройств, самоубийств, да и просто это жизнь без счастья и смысла. Возможно, правы философы, утверждающие, что поиски смысла жизни занятие бесперспективное. Тут есть о чем поспорить. Но что этот смысл не заключается в тарелке самого наваристого борща, тут спорить не о чем. Я надеюсь, что человечество никогда не подведет себя к пропасти столь экстравагантным способом. Но уж если ты коснулся этого предмета, будь любезен...