Эван? — сказал президент, склонив голову набок и озорно улыбаясь. — Я могу играть в песочнице, но я не могу выбирать себе друзей.
— Это вовсе не то, что я хотел…
— Это именно то, что ты хотел сказать, Герб.
— Ну и что же мистер Уинтерс… профессор Уинтерс предлагает? — спросил Дэнисон, с издевкой произнеся слово «профессор».
— Ну, он действительно профессор, Герб, а не какой-то трудяга-учитель. Кстати, если бы Сэм захотел, то, думаю, мог бы запросто купить парочку приличных университетов.
— Какая у него идея? — настойчиво переспросил начальник штаба.
— Чтобы я наградил моего друга Эвана медалью Свободы, — президент повернулся к Кендрику. — Эта гражданская награда эквивалентна медали Славы Конгресса, Эван.
— Я знаю это, сэр. Я ее не заслуживаю, да и не хочу.
— Ну, Сэм прояснил мне несколько вопросов, и я думаю, что он прав. Во-первых, вы ее заслуживаете, и, хотите вы этого или нет, я буду выглядеть тупоумным кретином, если не награжу вас. А этого, парни, я не допущу. Тебе ясно, Герб?
— Да, мистер президент, — ответил Дэнисон сдавленным голосом. — Однако вы должны знать, что хотя мистеру Кендрику никто не мешает выставить свою кандидатуру на повторные выборы, чтобы гарантировать вам голос в Конгрессе, он собирается в ближайшем будущем оставить свой кабинет. Так как у него есть свои резоны, нет смысла привлекать к нему еще большее внимание.
— Повторяю, Герб, я не собираюсь быть тупоумным кретином. Между прочим, Эван выглядит так, как будто он мой младший брат, и мы могли бы сыграть на этом. Сэм Уинтерс обратил на это мое внимание. Он назвал это образцом «единой американской семьи». Неплохо, как ты думаешь?
— В этом нет необходимости, мистер президент, — ответил Дэнисон, понимая, что планы его сорвались и он не может больше настаивать. — А вот на что действительно стоит обратить внимание, так это на то, что опасения конгрессмена имеют под собой почву. Он считает, что его друзья в арабском мире могут подвергнуться репрессиям.
Президент откинулся в кресле, его глаза холодно смотрели на начальника штаба.
— Это меня не колышет. Но я все же объясню стране — с позиции силы, а не страха, — что я не разрешаю полностью рассекретить оманскую операцию, чтобы не раскрывать методы борьбы с террористами.
— Очень сильный ход! — воскликнул Дэнисон.
— Эван, — обратился Дженнингс к Кендрику, и обаятельная улыбка опять озарила его лицо. — Вы человек моего типа. То, что вы сделали, — я об этом читал, — было великолепно, и поэтому президент не поскупится! Между прочим, Сэм Уинтерс упомянул, что я должен сказать, будто мы работали вместе. Черт побери, это весь мой народ работал с вами, и это библейская истина.
— Мистер президент…
— Назначаем, Герб. С вашего позволения, я посмотрю в свой календарь. Итак, в следующий вторник. На десять часов утра, чтобы попасть во все вечерние новости, а вечер вторника — насыщенный вечер.
— Но, мистер президент… — начал разочарованный Дэнисон.
— И чтобы был морской оркестр, Герб. В Голубом зале!
Взбешенный Герберт Дэнисон возвращался в свой кабинет в сопровождении Кендрика, чтобы выполнить приказ президента: развернуть подготовку к церемонии награждения в Голубом зале в следующий вторник. С морским оркестром. Гнев начальника штаба был так велик, что какое-то время он не мог произнести ни слова.
— Я не смог вам помочь, не так ли, Герби? — участливо спросил Эван, заметив бульдожье выражение лица Дэнисона.
— Вы мне не помогли, и я вам не Герби.
— Ох, даже не знаю. Вы сейчас выглядите как Герби. Этот человек очень расстроил вас, да, Герби?
— Бывают случаи, когда президент склонен слушать не тех, кого следует.
Кендрик наблюдал за начальником штаба, пока они проходили по широким коридорам. Дэнисон игнорировал осторожные приветствия многочисленных служащих Белого Дома, двигавшихся навстречу; некоторые из них широко раскрытыми глазами глядели на Эвана, очевидно, узнавая его.
— Я не понимаю, — пожал плечами Кендрик. — Давайте отбросим в сторону нашу взаимную неприязнь и решим вот какой вопрос… Ведь это я, а не вы, вляпался туда, куда совсем не хотел. Так почему же вы скулите?
— Потому что вы слишком много болтаете, черт побери! Я наблюдал за вами во время Фоксли-шоу и этого маленького спектакля в вашем кабинете на следующее утро. Вы деструктивны.
— Вы любите это слово, верно?
— Я знаю и много других, куда похлеще!
— Да не расстраивайтесь вы так. Кстати, у меня есть для вас сюрприз.
— Сюрприз? Что еще, черт побери?
— Потерпите, пока мы не вернемся в ваш кабинет.
Дэнисон приказал своей секретарше не обращать внимания на все телефоны, кроме красного, первостепенной важности. Она послушно кивнула, но все же нерешительным голосом сообщила:
— К этому времени было уже полдюжины звонков. И все просят срочно перезвонить.
— Звонки были по красному?
Женщина покачала головой.
— Тогда заткнись и делай, что я сказал.
С этими словами начальник штаба схватил Кендрика за рукав и затащил в свой кабинет, громко хлопнув за собой дверью.
— Ну, что там еще за сюрприз?
— Вы знаете, Герби, я просто обязан дать вам один совет, — ответил Эван, небрежно направляясь к окну, где совсем недавно уже стоял; затем он повернулся и посмотрел на Дэнисона. — Вы можете быть грубым со своими помощниками столько, сколько хотите или до тех пор, пока они будут терпеть ваше хамство, но больше никогда не смейте трогать руками члена Палаты Представителей и тащить его в свой кабинет, как будто вы собираетесь устроить порку.
— Я вас не тащил.
— Я воспринял это именно так. У вас тяжелая рука, Герби. Я уверен, что мой коллега из Канзаса чувствовал то же самое, когда усадил вас на вашу задницу.
Неожиданно Герберт Дэнисон тихо засмеялся. Его смех не был ни злым, ни враждебным, скорее всего это был смех облегчения. Расслабив галстук, начальник штаба небрежно уселся в кожаное кресло перед своим столом.
— Боже мой, как бы мне сейчас хотелось быть лет на десять моложе, Кендрик! Я бы вас непременно высек. Я мог бы сделать это и в моем возрасте, то есть в шестьдесят три, однако, как вы, вероятно, знаете, осторожность — это лучшая часть доблести. Я не боюсь быть припечатанным к полу, просто мне сейчас труднее подняться.
— Тогда не напрашивайтесь на это, не провоцируйте. Вы очень провокационный человек.
— Садитесь, конгрессмен, — вдруг сказал Дэнисон, освобождая кресло. — Прошу вас, смелее! — Эван невозмутимо выполнил его просьбу. — Как вы себя чувствуете? Вы чувствуете покалывание в позвоночнике, прилив крови к голове?
— Ни того, ни другого. Обычное рабочее место.
— Ну что ж, я так и думал, что мы — разные люди.
