Это значит, что Марат видел тело и признал в нем меня. Это значит, что он таки увидел мой труп. С меня словно слетели тугие, натирающие запястья путы. Свободна.
Саши Лилёвой нет. Разбилась в автокатастрофе, взлетела на воздух. И Сашу Лилёву похоронят родственники, и хоронить они будут одни кости. Но Саше Лилёвой все равно, потому что она умерла. А вот Саша Волкова, девушка из провинции, приехавшая поступать в столичный вуз, живее всех живых. И ей теперь можно не бояться, а можно просто начинать жить. Сашу Волкову никто не хватится. А Саша Лилёва умерла.
Попрощавшись с Рафиком, я поехала искать Леониду.
Глава 41.
Лёня оказалась дамой широко известной в самых что ни на есть узких кругах. Хоть и пробыла в ее "пансионате" я сравнительно недолго - люди с мозгами и хоть какими-то целями в жизни там никогда не задерживались - это стало важной вехой в моей жизни.
По адресу, который дал Рафик, находилось пятиэтажное общежитие в четыре подъезда. Нужная мне квартира располагалась в первом, на пятом этаже.
За всю свою жизнь я побывала в разных местах - от вонючих смрадных и темных подвалов, в которых приходилось делить пространство с крысами, до лучших и роскошнейших залов, где каждый сантиметр дышал роскошью и богатством. Поэтому увиденное здесь меня не удивило и не напугало, но определенно расстроило. Тем не менее, все это было чуть лучше подвалов хотя бы потому, что находилось на пятом этаже.
Краска давно отколупалась, все стены были в грязно-желтых разводах, что появлялись из-за протекающей крыши, куски потолка хрустели под ногами, а весной, как я узнала позже, вообще периодически сваливались кому-нибудь на голову. Тяжелый, специфический запах бил в ноздри, поэтому вошло в привычку, прежде чем зайти в подъезд, набрать полную грудь воздуха и бежать, перепрыгивая ступеньки, на пятый этаж. Пару раз я пробовала открыть окно, но его все время закрывали, а Лёня потом еще и отругала. Жильцов разваливающегося дома на окраине мало волновала вонь, она была привычным и традиционным атрибутом их жизни, от которого они не хотели отказываться.
Иногда между первым и вторым этажом можно было наткнуться на грязные тела, обернутые в старое тряпье. Везде стояли бутылки из-под водки, которые периодически подвергались ревизии особо бедных и отчаянных жильцов. Если не было денег и невозможно было их каким-либо способом получить, то мужики или бабы выползали из своих провонявших комнат, начинали шариться по этажам, прикладываясь к горлышку целых бутылок, и ждали спасительных капель, которые могли остаться на донышке. Они бывали не в состоянии удерживаться на ногах, и поэтому начинали ползать на четвереньках. Такое, справедливости ради стоит заметить, случалось крайне редко, но если случалось, не дай бог тебе попасться им под ноги. На удивление, у всех этих пропитых людей, перезараженных разными видами гепатитов и страдающих белой горячкой, оказывалось много сил.
Лёня ничем не выбивалась из общей картины, но в отличие от остальных у нее имелась какая-никакая предпринимательская жилка, поэтому она считалась в подъезде влиятельной и авторитетной. Хотя бы потому, что водка и закуска в ее доме не заканчивались никогда.
Это была полноватая женщина неопределенного возраста с опухшим, даже скорее одутловатым лицом лилово-фиолетового оттенка от налившейся крови. Ей с чистой совестью можно было дать как сорок, так и семьдесят, потому что черты лица давно размылись алкоголем, потеряли свою четкость, и иногда казалось, что у женщины есть только две щелочки на лице, заменяющие глаза, и огромные, всегда разбитые губы. В нашу первую встречу она была одета в неряшливый драный и грязный халат с характерными темно-коричневыми пятнами по подолу. Никакой другой одежды на ней я так ни разу и не увидела.
Тяжело привалившись плечом к потрескавшемуся косяку двери, Лёня душераздирающе зевнула, заставив мои глаза заслезиться, вытащила зажигалку с папиросой из прохудившегося кармана и закурила.
- Чья? - неестественным грубым голосом пролаяла она.
- Рафика.
- Бородатого? Который на рынке торгует?
- Да, - пока она говорила, я старательно училась не дышать. Пока не получалось.
- Комната нужна?
- Да.
- Приезжая?
Можно подумать, будь я коренной москвичкой, приперлась бы в это убожество. Но, не показывая своих мыслей, я невозмутимо кивнула.
- Заходи. Но деньги вперед, - грозно сдвинув густые брови прохрипела Лёня и выжидающе протянула руку, мешая пройти внутрь.
- Сначала я посмотрю, и только потом деньги, - тихо, но твердо настояла на своем. С такими, как она, слабину давать нельзя, иначе на шею сядут.
Женщина хмыкнула, повернулась ко мне спиной и через несколько шагов свернула в левый коридор. Оценив это как приглашения, я хлопнула дверью и направилась следом.
Внутреннее обустройство соответствовало внешнему. Стены длинного темного коридора наполовину были окрашены в отвратительно-голубой цвет, потускневший от времени и полувековой грязи. Часть краски давно слезла, мелованные стены казались грязно-коричневыми. Под потолком жители квартиры натянули несколько провисших веревок, на которых сиротливо покачивались чьи-то грязные и растянутые темно-синие треники и две скомканных рваных майки.
Проходя под импровизированной сушилкой, я пригнула голову и инстинктивно задержала дыхание. За то время, что мне пришлось здесь жить, это вошло в привычку, а потом и вовсе превратилось в рефлекс.
Справа я увидела три дверных проема, прямо - виднелась жутко задымленная кухня, на которой в данный момент пили, курили и разговаривали на повышенных тонах двое мужчин примерно такого же вида, что и мой будущий арендодатель. Завидев меня, оба сально заулыбались и уставились на мои ноги.
- Какая бл*дь! - с восхищением заметил один из них. - Лёнькина?
- Наверное, - ответил второй, шаря взглядом по моему телу. - Такие просто так к нам не придут. Слышь, эй, сюда иди! - поманил здоровой ручищей.
Сделала вид, что ничего не услышала, и свернула за Леонидой, оставляя возможность ознакомиться с жилищем на потом.
Женщина к тому времени отперла разбухшую от времени белую и перекошенную деревянную дверь, посторонилась и пропустила меня внутрь.
- Вот, - едва ли не с гордостью она жестом обвела абсолютно голые бетонные стены и три панцирных, прогнувшихся кровати, стоявшие примерно в полуметре друг от друга. Свернутый полосатый матрас стоял в углу, в оконной раме зияла дыра, а при каждом выдохе у меня изо рта вырывалось облачко пара. Было холодно почти так же, как и на улице. - Устраивает?
- Здесь еще кто-то живет?
- Хочешь одна, как барыня, плати тогда за троих! - ощетинилась баба.
- Я ничего не хочу, я спросила, живет ли здесь еще кто-то.
- Да. Парень сегодня вселился. Вон его сумка, - я повернулась и за ее спиной действительно увидела темно-синюю спортивную сумку. - Да не ссы ты так. Хороший парень. Красивый такой. Одно удовольствие с ним, - она заговорщически подмигнула, отчего пропитое лицо некрасиво натянулось, и ощерилась, демонстрируя желтые гнилые зубы. - Берешь?
- Сколько?
Я считала, что за эту хибару и десять рублей жалко, но по сравнению с остальными сдаваемыми комнатами выходило действительно недорого. Кивнув в знак того, что согласна, я полезла рукой в карман, нащупывая часть денег, и Лёня от любопытства вытянула грязную шею, пытаясь рассмотреть зажатую в кулаке сумму. Там было немного, потому что я отчетливо понимала, что в таком месте светить деньгами весьма чревато, да и вообще ими лучше не светить. Пусть думает, будто пара бумажек - все мои сбережения. Я целее буду.
Она рывком вырвала купюры из руки, и я подавила желание брезгливо отдернуть пальцы, чтобы не коснуться этой женщины. За несколько лет хорошей жизни во мне, оказывается, развилось такое качество, как брезгливость. Плохо. Придется отучаться, потому что оно не помогает выжить.
