Из УАЗика на ходу выкрикнули:
— Стой!! Стрелять буду! А ну, стоять!!
Теперь я не успевал. Я слышал, как из УАЗик за моей спиной шумно притормозил. Понял сразу — патруль. Взрыв услышали. Глянул — из него, почти на ходу, выпрыгнул солдат и наставляя на меня дулом автомата приказал:
— На землю! Лечь! Быстро!.. Руки за голову… Я сказал, руки!!
В помещении было темно. Лишь одинокая слабая лампочка бросала блеклый свет на стол, пошатываясь от колебаний воздуха. Земля периодически дрожала от дальних взрывов. В стакане у прапорщика время от времени подёргивалась ввода, а алюминиевая ложка жалобно позвякивала о край.
— Я ещё раз спрашиваю, кто тебя послал в город?
Я незаметно усмехнулся, хотя было не смешно, а очень даже всё серьёзно говорил человек, сидевший за столом напротив меня. Меня просто достали эти вопросы:
— Я ещё раз отвечаю, меня никто не посылал, я сам шёл в город. Один.
— Кто был тот человек, который подорвался на мине?
— Я же говорю — не знаю я! Я не спрашивал, как его зовут. Я не знаю кто он такой. Нам было просто по пути, и мы ПРОСТО делили риск.
— А я тебе скажу, кто он такой! И я тебе скажу кто ты такой!.. Ты, падла вонючая, шёл в город за 'товаром'. Ты и твой дружок шли в город за товаром, за тем, что ещё можно стащить, что можно продать, сбыть на рынке… — он оскалился. — Или ещё такой вариант — ты агент AL! И ты, предатель отечества, шёл на помощь своим товарищам, чтобы присоединиться к их группе… Была бы моя воля, я бы Вас всех к стенке!.. Или бы придушил за одно место, лично, мучительно, и каждого в отдельности…
— Ваши предположения беспочвенны! — возразил я. — Я просто шёл в город. Мне нужно было в город. У меня здесь дед Николай живёт, — я гнул свою легенду, которую выдумал в пути на случай, если меня заметут.
Прапорщик снял свой оскал. Нагнулся поближе ко мне и страшно просипел:
— Ах… Беспочвенны, значит!.. Значит, ты так, блядь, отказываешься признаться в своих истинных целях и мотивах. А по минным полям зашагал к своему дедушке, в то время когда у тебя есть временный паспорт, который, как ни странно, оказался в порядке… Что бы это значило, Алексей Алексеевич? — он отодвинулся и помягче начал говорить, но ирония и упрёк в его голосе был отчётлив. — Дай-ка подумать… Наверное, ты не хотел вызывать подозрения при проходе КПП. А то мало чего, учуют в тебе чужака наши собачки, загавкают, или хуже — с цепи сорвутся и загрызут ещё одну сволочь… Или же ты хотел пронести в город что-нибудь такое, что на пункте тебе показывать никак нельзя. Но ты успел, каким-то образом, избавиться от этой вещи или вещей, перед тем как тебя скрутили. Ага? Я прав?!.. Может ты шифрограмму какую-то нёс для натовцев или для AL с важными сведениями, например, о числе войск, техники, о расположении наших дивизий, или секретное донесение тащил… но успел сжевать… Успел сжевать?!
— Какое донесение? Что за чушь Вы несёте?.. — недоумевал я. — Это своевольство, злые догадки! Что Вы, в самом деле?! Никаких намерений, и тем более, никаких вещей у меня не было. Что было — то уже отобрали. Меня же допрашивали на детекторе лжи. Я правду Вам говорил!
— Хэ… Правду он говорил! — уныло воскликнул прапорщик. — Вы посмотрите на него, — он обратился к потолку, — каков! Правду он излагал… Нет уж. Про деда ты что-то недорасказал. Это детектор сразу выдал. Занервничал чего-то. Засуетился. Заволновался… Или ещё будешь отмазываться и порочку гнать?.. Нет! Ты мне уж прямо говори, пока мы одни, пока я тебе могу верить…
— Вы мне не верите.
— С чего ты взял, что не верю? Почему сразу — не верю? Может верю, просто виду не показываю. Работая у меня такая — допрашивать. А веришь — не веришь, это дело опыта. В чём-то я тебе, безусловно, верю, а вот в другом — не верю. Но не говорю, где ты прав, а где ты сам себе противоречишь… Иначе вся работа моя пойдёт насмарку…
Вообще-то, я предполагал, что меня будут бить: в живот, в пах, куда-нибудь ещё, чтобы я заговорил побыстрей и сказал всю правду — откуда, куда и зачем иду. Но ничего такого не было. Меня подключили к детектору, вкололи что-то такое странное, после чего я начал болтать безбожно, как последняя проститутка, жалуясь на жизнь. Следователи мне казались добрыми и заботливыми и я им чего-то разболтал. И точно уже не помню, что я там намёл им, когда меня вчера допрашивали. Очень надеялся, что говорил про деда Николая или похожее. Но сегодняшний допрос, неприятно доказывает, что я не говорил про деда Николая или говорил не так… или, что ужасней, я им наплёл про мир Битурта, про свой мир… Восприняли ли это бредом безумца или поверили — я не знал. Я ничего не знал. И не понимал, что именно мне можно говорить, а про что категорически нельзя говорить. Язык мой — враг мой… Бесспорно радует, что методы допросы сейчас стали нормальными, гуманными, не такими как были сто лет назад, пятьдесят или даже тридцать.
Мне бы лучше молчать, прикинуться дурачком. Но, блин, поздно. Нарассказал уже им на три тома.
Вошёл следователь, который был на вчерашним допросе. Прапорщик Иванов досадливо осёкся в его сторону — опять пришёл отвлекать. Ну что ещё?
— Гражданин, Алексей Алексеевич Губанов, прошу следовать за мной.
Я внутренне обрадовался. Находится в обществе странного прапора, который так и норовит вляпать затрещину, мне стало невмоготу. Я быстро встал, брякнул наручниками об стол, и пошёл следом за вошедшим.
Шёл по тёмному, мрачному коридору глядя в спину следователя. Он спокойно, медленным, но уверенным шагом направлялся в дальний кабинет и было похоже, что допрос продолжается — но уже в другом месте и с другим человеком. Я шёл и думал, что мне говорить, что делать…
Ситуация у меня не из лучших, но и не из худших. На руках у них ничего не было. У них был только пистолет Саши Кузнецова, сумка с хламом и едой, и пара тысяч рублей, которые они, наверное, уже разделили между собой. Никаких других вещей, за которые меня можно было отправить в лагерь или расстрелять на месте, у них не было. Сейчас они пытаются извлечь из меня что-нибудь или убедиться в том, что у меня ничего нет и отпустить. Тут проходимцев не любят и просто в шею гонят — это я узнал от сокамерников.
Вообще, прошедшую ночь мне пришлось провести в тесной, душной, забитой до верху народом, камере — бывшем хозпомещении подвала какого-то здания, на холодном полу в пыли и нечистотах, укрывшись своей курткой и грязной простынёй. И спалось мне очень дурно. Очень хреново мне спалось.
Следователь отвёл меня в свой кабинет — по своему уютный, тёплый, с хорошим освещением. Даже окно есть на улицу — зарешетчатое маленькое подвальное оконце. Ого, а на улице уже вечер! Багровые тучи. Руины соседних домов. Далёкие вспышки огня.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
