Таких дядей оказалось 649 в дивизии, из коих 400 человек я подвел к 3 категории, дабы избавить полки от обузы. Работа была очень большая, во всех полках и частях дивизии я образовывал комиссии под своим председательством, справился в три дня. Редько очень остался доволен.
На другой день меня позвал и сказал, что получил депешу из штаба армии с требованием прислать на меня аттестацию и что он никогда не скрывает даваемой им аттестации, поэтому он просит меня прочесть то, что он написал. Я отказывался, но он настоял, чтобы я прочел.
Аттестация была составлена им в следующих выражениях: «С большим жизненным опытом и пониманием людей. Отлично поставил себя в дивизии, где пользуется общими любовью и авторитетом. Дело военное любит и предан ему до глубины души. Работы ищет и все поручения исполняет отлично. В бою очень спокоен, правильно оценивает обстановку. Прекрасно владея собой, умеет это передать и окружающим. Пережив трудные и ответственные дни боевой работы в качестве начальника боевого участка в боях под Нарочь, показал себя с самой лучшей стороны, как основательностью даваемых распоряжений, так и уменьем управлять подчиненными и частями войск, не теряясь и в самые тяжелые минуты боя.
За семь месяцев работы во время войны приобрел необходимый опыт и знание, а потому считаю его заслуживающим выдвижения на должность начальника дивизии».
Я был очень сконфужен такой лестной аттестацией и тронут его отношением, мог ему только сказать, что он преувеличил мои заслуги, что если только половина соответствует истине, то я более чем удовлетворен, что он может быть уверен, что я постараюсь заслужить его мнение обо мне.
Переход штаба в дер. Сеньки. Полки встали на позицию
19-го мая я был у обедни в 29-м полку вместе с Редько, 20-го пришло приказание – штабу перейти в дер. Сеньки, полкам встать на позицию. В эту ночь в дер. Ковальцы, где мы стояли, случился пожар, сгорело 4 сарая, в одном из них стоял наш автомобиль, его едва успели вытащить. К счастью, ветер был в сторону, а то бы могла сгореть вся деревня, немцы при этом открыли такую канонаду, что казалось, они перейдут в наступление, но, как только наша артиллерия стала отвечать, они сразу замолкли.
Начальник дивизии как только получил распоряжение перейти в Сеньки, тотчас с начальником штаба переехал туда, я остался с частью штаба и переехал на другой день 21 мая. Из конфиденциальных источников мы узнали, что в начале июня нам предстоит перейти в наступление, и на наш корпус возложена задача прорыва неприятельского фронта.
По дороге в Сеньки я заехал в Бенницу, где стоял штаб корпуса, праздновавший 21 мая свой штабной праздник, по окончании празднества проехал на новую стоянку. Мне отвели большую просторную избу, но до того переполненную мухами, что бороться с ними не было никакой возможности, листы от мух покрывались ими сплошь в какие-нибудь 10 минут, я никогда и нигде не видал такого их множества. Пробовал я перейти в палатку, поставив ее в садике, но в ней набиралось мух еще больше. Стоянка эта, по слухам, была временная, по получении приказа о наступлении мы должны были перейти в блиндажи, выстроенные для нашего штаба в лесу близ дер. Саковичи. В это время приходили радостные вести с южного фронта, что сильно поднимало настроение, но там войска имели дело с австрийцами, это большая разница, нам же приходилось наступать на немцев, а к тому же и погода вдруг изменилась, пошли проливные дожди, кругом все вода, окопы залило водой, работать было немыслимо. А немцы, как назло, очевидно, чувствуя предположенное на них наступление, все прибавляли и прибавляли проволочные заграждения, каждую ночь перед нами вырастали новые. Мы усиленно работали, целые дни и начальник дивизии, и я обходили окопы, траншеи, наблюдали за работой с новых траншей впереди; всю позицию мы успели изучить в несколько дней, во всех деталях, так что мы смело и уверенно могли начать наступление и идти не в темную, как это большею частью бывало. Немцы все это время проявляли необыкновенную нервность, открывая убийственный огонь с целью помешать нашим работам и делая вылазки то тут, то там. А 25-го мая они открыли такой ураганный огонь, что мы невольно стали готовиться к их атаке.
В это самое время я был в Залесье, это было в верстах 12-ти, поехал с капитаном Афанасьевым в поезд-баню[405] помыться и вдруг, моясь, услыхали канонаду. Это меня, конечно, сильно обеспокоило, я поторопился окончить мытье, одеться, и мы отправились в Сеньки. Пришлось 12 верст ехать около 2-х часов, которые показались вечностью, дорога от дождей была убийственная, хорошо еще, что мы были в моей двуколке, а то на автомобиле наверно бы застряли. Ехать было жутко, хотя и удивительно красиво – по всей неприятельской линии шла адская канонада, были уже сумерки, на протяжении 20 верст непрерывно вспыхивали огоньки, освежая красивым заревом темное небо, казалось сплошной фейерверк. Я волновался от мысли, что Редько волнуется и раздражается, что в такую минуту он остался без правой руки своей – капитана Афанасьева, т. к. начальника штаба Соколова он не выносил.
Когда мы въехали в лес уже недалеко от нашей деревни, то, казалось, мы попали в волшебное царство. Справа вспыхивала молния, и раскаты грома сливались с грохотом от снарядов, слева же соловей беззаботно заливался вовсю, не обращая никакого внимания на происходившее вокруг.
Приехав в штаб, застал генерала Редько со всеми чинами штаба в телефонной, как я и ожидал, страшно раздраженного, недовольного всем, с телефонными переговорами не ладилось, он кричал на заведовавшего связью, на телефонистов, отчего, конечно, связь не становилась лучше, он только мешал всем работать. Видя, что дело не ладно, я, как всегда в таких случаях, пытался его увести из телефонной, но на этот раз мне не удалось. Тогда я, делавшийся невозмутимым (волнение других на меня действовало всегда обратно, я делался спокойнее, чтобы его успокоить и отвлечь), стал ему рассказывать о том, как хорошо было в бане, кого я там видел, что очень жаль, что и он не поехал с нами, и т. д., а в тоже время потихоньку от него приказывал звонить к соседям, наводить справки и докладывать мне.
Скоро все выяснилось: стреляли, главным образом, по 3-му Кавказскому корпусу, а на нашем участке только по 31-му полку, причем у нас разрушили в 2-х местах окопы, ранили 8 стрелков. В 1 час ночи пальба прекратилась, все успокоились.
На другой день я спросил начальника дивизии, почему он так волновался. Он ответил, что был раздражен на начальника штаба. Действительно, Соколов совсем не пришелся ко двору и, поняв это, подал рапорт о болезни, его заменил Афанасьев, и в штабе наступила тишина и спокойная работа.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
