Я прошу вас и Вивиани, помогите мне — устранить эту угрозу… Мое личное положение в связи с установлением единства станет еще более трудным, а оно и без того тяжелое… Но я твердо решил продолжать дело единства и работать над ним. Увы, различные течения отделили нас друг от друга. Я хотел бы, чтобы эти трудные в пагубные политические расхождения не нанесли никакого ущерба нашим взаимным дружеским чувствам. Я прошу вас и Вивиани помочь мне получить новый заем и выйти из тяжелых затруднений, о которых вы знаете».
Удивительно это сочетание в одном человеке огромного ума, политической прозорливости с детски наивной, беспредельной верой в добрые качества людей. У кого он просил помощи? У тех, кто уже в своем сознании предал его и социализм вообще, кто подло использовал его из самых низменных расчетов. Конечно, он ничего не получил…
Газета поглотила за пятнадцать месяцев своего существования 750 тысяч франков. Правда, в начале лета ему предлагали устроить заем у Ротшильда, но Жорес отказался. Он не хотел связывать себе руки. Как бы он смог тогда в случае необходимости выступать против финансовых махинаций банков? А между тем именно в это время в редакции парижских газет лил буквально золотой дождь. Царское правительство отчаянно нуждалось в новом большом французском займе. Из-за революции это было нелегким делом. Некий Равалович, тайный советник царского министерства финансов, атташе посольства в Париже, раздавал редакторам газет крупные суммы, лишь бы они не писали о ненадежности русских ценных бумаг.
И вот однажды, когда Жорес горестно размышлял в своем директорском кабинете о судьбе «Юманите», к нему зашел директор газеты «Лантерн» Флашон.
— Не можете ли вы, господин Жорес, показать материалы, в которых вы говорите о России?
— Зачем? — спросил Жорес.
— Дело вот в чем: если вам нравится, вы можете каждый день называть царя убийцей, ругать его бюрократию и его министров, но в интересах вашей газеты вы будете избегать всего, что касается финансов. Вы получите 200 тысяч франков!
Жорес минуту молчал, разглядывая своего посетителя синими глазами. Потом встал.
— Я предпочитаю увидеть, как моя газета исчезнет, чем согласиться на это.
— Послушайте, ведь вам все равно не удастся помешать русским получить поддержку других газет. Но ведь тогда ничто не спасет вашу газету.
Жорес молча смотрел на своего собеседника так, что тот, постояв минуту, повернулся и поспешно вышел, бормоча на ходу: «Ну и чудак!»
Все же, несмотря на свою честность и предательство друзей вроде Вивиани, Жорес выдержал финансовый кризис «Юманите», обрушившийся на его плечи.
Но если бы этим ограничивались его заботы! Грозный 1905 год не давал Жоресу ни минуты передышки, а он не был способен оставаться равнодушным перед тем, что волновало всех. Летом 1905 года Европу охватила военная тревога. Опасность особенно ощущалась во Франции. Здесь люди уже заглядывали в свои мобилизационные листки, офицеры запаса собирались отряхнуть нафталин со своих мундиров.
Завязался один из таких международных узлов, которые хороши только тем, что на протяжении веков дают историкам возможность без конца распутывать их. В воздухе запахло порохом, а европейские державы спешно подсчитывали своих солдат, свои корабли, свои пушки. Ведь мир только что вступил в эпоху империализма. Земной шар уже окончательно разделили, и поэтому теперь любая попытка захватить территории, рынки, сырье задевала чьи-то интересы. Опасность международных столкновений резко возросла вместе с ростом империалистических притязаний. Противоположные интересы великих держав и вызвали новый кризис.
Германия проявляла наибольшую алчность — ведь она запоздала к разделу мира и готовилась к войне за его передел. Затеяв постройку Багдадской железной дороги, она тянулась к Азии. Африканский континент притягивал взоры германских промышленников и банкиров. Германия хотела ослабить своих врагов, Англию и Францию, и подготовить выгодные позиции для начала войны.
Англия стремилась не допустить усиления Германии. Поэтому она недавно заключила «сердечное согласие» с Францией. Она ревниво взирала на рост германского флота, и ей очень не нравилась страсть германского императора к морским прогулкам.
Россия во главе со своим слабовольным императором тряслась в конвульсиях, вызванных революцией, и терпела поражение в войне с Японией. В конце мая на дно Цусимского пролива опустились обломки огромного царского флота. Царю позарез нужны были деньги на подавление революции,
Франция, разумеется, тоже хотела многого. Сейчас она стремилась, заручившись поддержкой Англии, захватить Марокко и закончить таким образом создание большой североафриканской империи. Но она опасалась германской угрозы, поскольку Россия — ее союзница — завязла на Дальнем Востоке. Царь просил у французов денег, но давать в долг стране, переживавшей революцию, скуповатые французы не очень хотели.
Итак, все были едины только в одном; в стремлении что-то схватить для себя. Все остальное представляло запутанную сеть интриг, провокаций, шантажа, обмана, глупости, жадности и безумия.
Еще 31 марта император Вильгельм II прибыл на своей яхте в Танжер и устроил на марокканской территории спектакль, в котором показал, что Германия не допустит установления здесь господства Франции. В апреле канцлер Бюлов разослал ноты с требованием созвать международную конференцию по вопросу о Марокко. Затем из Берлина последовало наглое требование снять Делькассе, путавшего карты германской игры, с поста министра иностранных дел. А в начале июня один из немецких дипломатов заявил, что если Франция посягнет на Марокко, то германские войска немедленно перейдут границу Франции. Премьер-министр Рувье растерялся. Россия завязла на Дальнем Востоке и охвачена революцией, другой союзник, Англия, располагает, правда, мощным флотом, но ведь англичане не имеют армии, чтобы спасти Париж, а у кораблей нет колес! — вспомнил в отчаянии Рувье.
Жорес уже давно следил за марокканскими делами. В 1903 году он выступил в палате с речью, в которой осудил крайности колониальной политики, но высказался за мирное и туманное проникновение в Марокко, призвав французских банкиров и промышленников заняться филантропией и насаждением цивилизации. Он никак не мог отделаться от своих иллюзий в колониальных делах, укоренившихся у него с времен Жюля Ферри. Гэдисты значительно раньше его поняли смысл колониальных авантюр французского империализма. Но 1905 год был переломным годом для Жореса. Он многое видел теперь яснее и глубже. И никто из французских да и вообще из европейских социалистов не ощущал с такой остротой военную угрозу. Он понял, что главная угроза исходит из Берлина.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
