В это утро, вернувшись с речки, они задали корму лошадям, потом конюх ушел за водой, а старик ходил по конюшне, хлопал по лошадиным крупам ладонью, притворно-сердито говорил: «Ну, балуй!», хотя лошади стояли смирно, жуя овес.
Звонкий колокол приглашал к завтраку.
На веранде, уставленной столами, собирались отдыхающие.
На столах, покрытых скатертями, стояли вазы с цветами, тарелки с пшеничным и ржаным хлебом. Подавальщицы, в белых фартуках и кружевных чепчиках, разносили кофе, масло, колбасу, молочную кашу. Трофимов садился на свое место в уголке он уже привык к необычной обстановке, к шуму и смеху молодежи, он ел не торопясь, подбирая со скатерти крошки и отправляя их в рот. За завтраком Мария Васильевна сообщила, что вечером будет собрание, приедет из райкома товарищ и сделает доклад о новой Конституции.
После завтрака старик опять заглянул в конюшню, но там все было прибрано и дела не находилось. Он пришел на спортплощадку, где парни в синих трусах и девушки в сиреневых майках играли в волейбол. Вскидывая руки, изгибаясь в стремительных движениях, они перебрасывали через сетку кожаный мяч. Над сеткой сияло голубое горячее небо, от сетки падала на землю косая сквозная тень, похожая на кружево.
Катя Топорова смуглая и черноглазая, как цыганка, сверкая белозубой улыбкой, подбежала к старику и за руку потащила его на площадку.
— Вставай с нами! У нас человека не хватает.
— А что же? Я могу, — Трофимов, слегка упираясь, шел за девушкой. — Я вам покажу. — Он, бодрясь, встал у сетки. — Ну, ну, давай…
Излишне суетясь, он мешал играющим и через пять минут, тяжело дыша, отошел в сторону.
— Замаялся… Годков сорок скинуть бы — я бы вам показал…
Солнечный день был томительно жарок, над поляной струился горячий воздух, похожий на жидкое стекло, за ним дрожали и плыли кусты Можжевельника и высокие ярко-лиловые цветы иван-чая.
Спортплощадка опустела, молодежь ушла на речку купаться. Пожилые рабочие сидели на траве в тени столовой, играли в шахматы, шашки, читали газеты.
Темно-синяя туча тяжелой громадой вылезла из-за леса.
Глухо рычала и сверкала молниями, непомерной тяжестью давила на лес, и лес как будто сделался меньше и затих в предгрозье. Но гроза прошла стороной, туча свалила на север, уползла за край земли…
После обеда дом затих в мертвом часе. В мертвый час дедушка Трофимов не спал, но, подчиняясь правилам, раздевался и ложился в постель. Солнечный свет косо падал в окна, лежал на полу горячими ромбами. За окном сияло голубое небо, по нему изредка стремительно проносились ласточки. Иногда на голубой прямоугольник окна наплывало снежно-белое и пушистое, как вата, облако. Золотые ромбы на полу тускнели, гасли и снова вспыхивали, когда облако проходило. В открытую форточку дул теплый ветерок, пахнувший свежим сеном и березовой листвой. В этот час в тихой и светлой комнате хорошо было думать о прошлом и настоящем, перелистывать свою жизнь, как книгу. И великое множество картин всплывало перед внутренним взором старика, одни из них были свежи и ярки, другие тусклы и расплывчаты.
Видел Трофимов своего отца, высокого, здорового молотобойца, шутника и балагура. Бывало, придя с работы, отец, как пушинку, подхватывал сына на руки и курчавой жесткой бородой щекотал ему лицо. Этот образ был далек, едва уловим, и память с трудом создавала его. Гораздо чаще видел Трофимов отца больным и желтым, с трясущимися руками, с подергивающейся головой. Отец сидит на постели, упираясь ладонями в колени, трясет головой и беззлобно говорит: «Никому не нужен стал… Всю жизнь работал, а достатка и отдыха не заработал…» И умер отец в нужде и лишениях, и похоронили его добрые люди, собрав пятаки и копейки…
Образ матери был и туманен и светел. Сколько ни напрягал старик память, но не мог вспомнить лица матери. От всего ее облика ярче всего запомнились темный с белыми горошинками платок и синяя полинявшая кофта с заплатой на плече. Но этот облик был трогательно ласков, напоминал о детстве, о какой-то позабытой радости, о каких-то хороших переживаниях.
О каких? Разве теперь вспомнишь — мать умерла незадолго до смерти отца.
И еще один образ рождала память. Вот как сейчас, помнит старик: рабочие толпой стояли у заводских ворот, над толпой дерзновенно возвышался красный флаг. И вдруг кто-то тревожно крикнул: «Казаки!» — и все повернули головы и посмотрели на улицу поселка, по которой галопом мчались всадники.
Нарастал тревожный, как звук обвала, топот, толпа шарахнулась, разбилась надвое, освобождая дорогу. Девушка в белой кофте, растерявшись, заметалась посреди дороги. На нее лавиной неслись всадники. Тот, что скакал впереди, нагнулся к. лошадиной шее, и, слегка привстав на стременах, взмахнул нагайкой. Женщина у заводских ворот истерично закричала:
«Раздавят!» Из толпы наперерез казакам метнулся парень, отчаянным прыжком кинулся к лошади и вцепился в узду. Лошадь взвилась на дыбы. Удар нагайки упал на голову парня.
Девушка успела отбежать в сторону… Разве теперь кто-нибудь поверит, если сказать, что когда-то этим парнем был дедушка Трофимов. И разве теперь кто-нибудь узнает в жене дедушки Трофимова ту далекую девушку в белой кофте? Время иссушило свежесть щек, пробороздило морщины серебром покрыло волосы, и превратилась веселая девушка Груня в добродушно-ворчливую бабушку Аграфену.
Старик хмурил брови, растроганный воспоминаниями, слезы выступили на его глазах. И большой-большой дорогой показалась ему жизнь. Вот от этой комнаты, покойной и светлой, протянулась она в прошлое, и начало ее терялось в далеком и полузабытом…
Вечером перед открытой сценой собрались все отдыхающие и работающие в доме отдыха. Приехавший из города докладчик говорил о проекте Конституции. Он назвал ее новыми скрижалями человечества. И дедушка Трофимов подумал, что для того чтобы создать эти скрижали, нужна была подпольная работа большевиков, нужны были героизм и жертвы людей, твердо верящих в победу. За будущее счастье человечества люди умирали на виселицах, в тюрьмах, шли на каторгу, на поселение в далекую Сибирь. Воображение старика создавало этот путь и на нем — серых людей, звенящих кандалами. Он вспоминал первые дни революции, годы гражданской воины, разрухи и голода, годы строительства и побед.
Кто-то громко кашлянул сзади, Трофимов обернулся, непривычно сердито сказал: «Тише!» — и окинул взглядом сидящих на скамьях. Бойкая Катя Топорова, сцепив руки, подалась вперед Столяр Никита Иваныч, слушал, опустив голову, будто о чем-то глубоко задумался. Машинист Баландин стоял возле сцены со свернутой цигаркой в темных пальцах, он забыл закурить и не заметил, как из цигарки высыпалась махорка.
— Статья сто двадцатая, — говорил докладчик. — Граждане СССР имеют право на материальное обеспечение в старости, а также в случае болезни и потери трудоспособности…
— Так! — вслух произнес Трофимов и, смутившись, оглянулся. Но на него никто не обратил внимания.
«Обеспечение в старости», — мысленно повторил старик, и память раскрыла перед ним бедную каморку, тряпье на постели, больного отца с трясущимися руками. Отец знал, что его в старости никто не обеспечит, он отказывал себе в необходимом и откладывал часть заработка на «черный» день. Этот «черный»
день был неизбежен для всех живущих в рабочем поселке. Для одних он незаметно наступал в старости, для других быстро приходил в болезни. Люди «черного» дня сами сознавали свою ненужность, становились робкими, молчаливыми, покорно ожидали смерти. «Черный» день, как неизбежность, пришел и в каморку Трофимовых…
И опять замелькали в памяти старика картины, и лица прошлого: чахоточная мать с полузабытым лицом, забастовка, красный флаг над толпой, девушка в белой кофте, удар нагайкой, механическая мастерская завода, токарный станок, у которого стал молодым и ушел от которого стариком, ушел не забытым и заброшенным, не в «черный» день, а в спокойную обеспеченную старость. В воспоминания прошлого вплетались рожок пастуха, белые облака в речной заводи, конюх Еремей, мяч, взлетающий над сеткой, веранда столовой, тихая комната с ромбами солнечного света на полу — все, что принес этот светлый летний день…
Собрание закончилось, люди разошлись, а старик продолжал сидеть перед опустевшей сценой. Там, где протекала река, лег туман, похожий на голубой дымок. Большой багровый круг солнца осторожно опустился на край поляны, скрылся за горизонтом. Малиновыми, золотыми, желтыми красками загорелась и начала угасать заря. На смену дню пришел вечер. Где-то зазвучала гитара, девичий голос запел знакомую песню. Дедушка Трофимов улыбнулся песне и будущим дням, которые придут такими же хорошими и светлыми, каким хорошим а светлым был ушедший день.
1937 г.
Константин Александрович Федин
