— А известно ли вам, что в кают–компании сидит молоденькая девочка и заливается слезами, жалея мальчишку, избитого вот этим громилой? Или вас это не трогает?
— Если вы имеете в виду эту сучку, так ей и надо.
— Дорогая! — настойчиво повторил Страйкер. В изумлении взглянув на Джудит, я понял, что она не шутила. Губы ее скривились, превратившись в одну сплошную линию, зеленые глаза налились ядом. Я убедился, что слухи о гнусности этой женщины отнюдь не беспочвенны.
— Эту безобидную девочку вы называете сучкой? — произнес я, паузами выделяя каждое слово.
— Потаскушка! Сука! Дрянь подзаборная…
— Прекрати! — вскричал Страйкер, в голосе его слышалась тревога. Я понял: лишь отчаяние могло заставить этого человека повысить на жену голос.
— Вот именно, прекратите! — поддержал я Страйкера. — Не знаю, почему вы так говорите, черт возьми, мисс Хейнс, но больше чем уверен, вы и сами этого не знаете. Подозреваю одно: вы больны.
Я повернулся, чтобы уйти, но Майкл загородил мне дорогу. Лицо его побледнело.
— Никто не смеет разговаривать с моей женой таким тоном, — произнес он, почти не разжимая губ.
— Я оскорбил вашу жену? — спросил я, почувствовав внезапное отвращение к этой чете.
— Непростительно.
— Следовательно, оскорбил и вас?
— Вы уловили суть дела, Марлоу.
— И всякий, кто оскорбляет вас, получает то, что заслужил. Так вы сказали капитану Имри?
— Именно так я и сказал.
— Понятно.
— Я был уверен, что вы поймете. — Он все еще загораживал мне дорогу.
— А если я попрошу прощения?
— Прощения? — холодно усмехнулся Страйкер. — Ну–ка попробуйте.
Повернувшись к Джудит Хейнс, я произнес:
— Не знаю, почему вы так говорите, черт возьми, мисс Хейнс, но больше чем уверен, вы и сами этого не знаете. Подозреваю одно: вы больны.
Лицо Джудит вытянулось, став похожим на лицо мертвеца. Я повернулся к ее мужу. Красивое лицо его исказилось, челюсть отвисла, кровь отхлынула от щек. Отпихнув его в сторону, я подошел к двери и остановился.
— Не беспокойтесь, бедняжка. Никому этого не скажу, проговорил я. Врачи умеют хранить тайны.
Я вышел на верхнюю палубу, не успев отделаться от ощущения, что прикоснулся, к чему–то гадкому. Снег валил не так густо; перегнувшись через левый, наветренный, борт, я увидел, что один мыс примерно в полумиле от нас, а другой появился по левому борту. Капп Кольтхофф и Капп Мальмгрен. Я помнил: залив Эвьебукта придется пройти в северо–восточном направлении.
Скалы здесь не столь высоки, но под их прикрытием волнение ослабло. До места назначения оставалось меньше трех миль.
Я поднял глаза. На обоих крыльях мостика собралось множество народа.
Рядом я заметил фигурку, забившуюся в угол мостика. Это была Мэри Дарлинг.
Подойдя к девушке, я обнял ее за плечи и увидел красные глаза, залитые слезами щеки, наполовину скрытые под огромными очками.
— Милая Мэри, что вы тут делаете? — спросил я. — Тут такой холод.
Войдите в рубку или спуститесь в каюту.
— Мне хотелось остаться одной, — с жалкой улыбкой и рыданием в голосе ответила девушка. — А мистер Гилберт все пытался напоить меня… и я… — ее передернуло от отвращения.
— Один молодой человек желает вас видеть, и немедленно, — объявил я.
— Ему… — улыбка исчезла с ее лица, — ему придется лечь в больницу?
— После обеда он поднимется с постели. А сейчас, мне кажется, он хочет подержать вашу руку в своей.
— Ах, доктор Марлоу! Хороший вы человек, правда, хороший.
— Ну, исчезайте!
Теперь девушка улыбнулась почти счастливой улыбкой и исчезла. Я и сам отчасти был такого же мнения о себе. Тем лучше. Тем меньше будет на борту убитых, больных и искалеченных. Я был рад тому, что не пришлось задавать маленькой Мэри обидных вопросов. Если она хоть в какой–то мере способна на то, в чем ее обвиняла Джудит Хейнс, то место ей не среди помрежей, а среди самых известных и богатых киноактрис современности. Хорошо, что я не стал выяснять, что произошло между нею и Алленом с одной стороны и четой Страйкеров — с другой.
Я задержался на мостике еще несколько минут, наблюдая, как матросы снимают найтовы, крепящие палубный груз, скатывают брезент и закрепляют стропы. Двое моряков готовили переднюю грузовую стрелу и прогревали лебедку.
По–видимому, капитан Имри решил не терять времени даром, с тем чтобы после разгрузки поскорее убраться восвояси. Я направился в кают–компанию.
Единственным пассажиром в ней был Лонни. Однако одиноким он себя не чувствовал, сжимая в руке бутылку «Хайна». Когда я сел рядом, он поставил ее на стол.
— Утешали страждущих? Уж очень у вас вид озабоченный, дорогой мой. Постучав по бутылке, прибавил:
— Забудем тяготы земной юдоли…
— Это бутылка из буфетной, Лонни.
— Дары природы принадлежат всему человечеству. Наперсточек?
— Разве только за то, чтобы вы перестали пить. Хочу перед вами извиниться, Лонни. Я по поводу нашей очаровательной кинозвезды. Думаю, всей доброты, какая есть на свете, не хватит, чтобы смягчить. ее черствое сердце.
— Семя падет на бесплодную почву?
— Пожалуй, да.
— Покаяние и спасение чужды нашей прекрасной Джудит?
— Ничего не могу сказать по этому поводу. Знаю лишь одно: глядя на нее, думаешь, сколько повсюду зла.
— Аминь, — отозвался Лонни, сделав добрый глоток. — Но не следует забывать притчу о заблудшей овце и блудном сыне. Окончательно пропащих людей не бывает.
— Надеюсь. Желаю вам удачи в наставлении ее на путь праведный. Не думаю, что у вас будет много соперников. Чем же объяснить, что одна женщина так не похожа на двух остальных?
— Вы имеете в виду Мэри Стюарт и маленькую Мэри? Славные, славные девочки. Даже я, старый маразматик, люблю их. Такие милые дети.
— И они не способны причинить зло?
— Никогда.
— Легко сказать. А если бы они находились в состоянии алкогольного опьянения?
— Что? — искренне возмутился Лонни. — О чем вы говорите? Такое просто немыслимо.
— А если в это был двойной джин?
— Бросьте чепуху молоть.
— И по–вашему, не было бы никакого вреда, если бы одна из них попросила глоточек?
— Конечно, — искренне удивился Лонни. — К чему это вы клоните, дружище?
— А к тому. Интересно знать, почему вы, накачиваясь целый день, набросились на Мэри Стюарт, когда та попросила глоточек бренди?
Словно при замедленной съемке, поставив на стол бутылку и стакан, Лонни с трудом поднялся. Вид у старика был усталый и жалкий.
— Когда вы вошли, я сразу смекнул что к чему, — с тоскою в голосе произнес он. — С самого начала вы хотели задать мне этот вопрос. — Не глядя на меня, он покачал головой и добавил вполголоса:
