лучшая и не более душераздирающая, чем другие – даст последний толчок.
Жизнь вне лжи
Бывают такие личные моменты, когда вы больше не можете выносить самого себя; вы пошли на слишком много компромиссов, слишком долго притворялись, что все в порядке; вашей недобросовестности пора положить конец. Есть и такие периоды истории, которые начинаются незаметно, когда некий безличный импульс волшебным образом позволяет многим личным моментам многих персон совпасть, когда целое общество «выходит» и признает истину. Это то, что Гавел называет «жить вне лжи».
Я помню не столь драматичную индивидуальную историю. Наоми, женщина лет сорока, была членом прогрессивной еврейской дискуссионной группы в Сан-Франциско, с которой я беседовал в 1991 году об израильско-палестинском конфликте. Еще со студенческих лет она принимала активное участие в прогрессивных и левых движениях. Но она обнаружила, что ее еврейские корни и зачаточные сионистские симпатии не позволяют ей применять идентичные моральные стандарты к Израилю. Интифада стала заголовком новостей с 1988 года, на телеэкранах было показано, как израильские солдаты избивают палестинцев в секторе Газа. Наоми почувствовала, что это невозможным смотреть. Эти изображения были слишком тревожащими; они не соответствовали тому, во что она всегда верила. В глубине души она знала, что критика Израиля была справедливой, и находила отрицания правительства неубедительными. Но она не хотела нарушать молчание. Ей было постоянно стыдно, и она перестала разговаривать со своими бывшими политическими товарищами, а также с более консервативными еврейскими друзьями и семьей. Ей было плохо – физически и эмоционально. Постепенно ее снова потянуло к просмотру телевизионных новостей, а затем она начала одержимо читать источники, более критически настроенные по отношению к Израилю. После двух непростых лет она присоединилась к этой дискуссионной группе. Наоми знала, что она все еще не «воспринимает» все, но чувствовала себя «морально чище», потому что перестала лгать себе и другим.
Помните, как бакалейщик из рассказа Гавела вывесил в своей витрине лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Он никогда не задумывается о значении лозунга; так и должно быть. Он стал участником тайной игры отрицания, политической версии Лаингиана или семьи алкоголиков. Все живут во лжи. Но представьте себе, предлагает Гавел, что что-то в бакалейщике «щелкает»[457]. Он перестает вывешивать этот лозунг. Он начинает говорить то, что думает на самом деле, и поддерживать людей по совести. Теперь система должна его наказать. Он совершил нечто более серьезное, чем индивидуальное правонарушение: он нарушил правила игры, выставив ее как игру: «Он продемонстрировал, что жить во лжи – значит жить во лжи»[458]. Король, как все знали с самого начала, был голым. Люди открывают, что можно жить внутри истины, найти подавленную альтернативу недостоверному, обнажить «скрытую сферу жизни». «Власть бессильных» Гавела – это сила истины, которая может вырваться наружу в любой момент. Тогда отдельные люди, такие как бакалейщик, могут оказаться частью внезапного взрыва волнений во всем обществе.
Для этих людей – Наоми, бакалейщика, миссис Байс, Лены – признание это сильная связь между «что-то сломалось» и «пытливым умом». Разовое вмешательство теперь может стать образом жизни. Люди становятся целеустремленными, мотивированными, неспособными вернуться к своей прежней жизни или снова закрыть глаза. Наоборот, им нужно вновь рассказать свои истории о злодеяниях. Они становятся постоянными моральными свидетелями, рассказывая свои истории, как Старый Моряк.
Есть люди, которые, зачастую с самого раннего возраста, не способны отрицать. Их моральная и эмоциональная чувствительность настолько тонко настроена, их мембраны настолько тонки, что они все распознают, остро улавливают и даже «чувствуют» агонию других. Сама мысль о том, что страдает кто-то другой, буквально невыносима. Более того, они, похоже, не осознают обычных границ крови и принадлежности. Они отдадут приоритет семье и друзьям, но страдания тех, кто находится далеко, ощущаются в равной степени. Если они видят ребенка, униженного матерью и плачущего на публике, это оставляет эмоциональный след, который проходит через все существо и сохраняется как остаточный образ.
Это люди, перегруженные информацией; они не способны фильтровать ужасы, образы которых обрушиваются на них; их внимание неизбирательно. Если они не найдут какой-либо социально приемлемый способ направить или заглушить свою острую чувствительность, они будут жить в замкнутом пространстве, наполненном изображениями зверств. Их всепоглощающее отождествление со страданиями других сочетается с постоянным ощущением собственной беспомощности. Некоторые из них могут организовать свою общественную жизнь вокруг внутренних забот. Как художники, журналисты или фотографы, они создают изображения страданий. Или же, будучи профессионалами или волонтерами, они проводят большую часть своей жизни, пытаясь облегчить страдания других. Это не означает, что все гуманитарные работники являются преданными альтруистами. Предполагаемые чрезмерные признания – это фигуры популярных насмешек, светские версии Матери Терезы. Для циничных консерваторов это «либералы с кровоточащим сердцем». Для изощренных радикальных социологов они являются вуайеристами страданий, порнографами насилия, эксплуататорами эксплуатации, торговцами нищетой. Для мудреных психоаналитиков такие люди сублимируют, проецируют, подавляют, мазохистские и, конечно же, «отрицают» собственное погружение в страдание. Они переживают не лучшие времена.
На самом деле, я никогда не встречал такого человека и не слышал о подобном в реальной жизни. Легковерный сентименталист, который видит только хорошее и которого постоянно обманывают, – это фигура прошлого. Еще более обманчивой является идея о том, что гуманитарные работники чувствуют себя ответственными за решение всех проблем в мире. Напротив, по-настоящему эффективные люди сознательно избирательно подходят к решению проблем, за решение которых они берутся. «Делать что-то» возможно только в том случае, если они не позволяют себе быть подавленными – или не вступают в романтическую идентификацию с выбранными ими жертвами, которая затуманивает их суждения и притупляет чувство справедливости.
Существует парадоксальный риск отрицания: вы не можете вынести еще одной ужасной истории, вы пропускаете материалы дела, не читая подробностей, вы боитесь телефонного звонка о том, что еще одного задержанного пытают. Это настоящее выгорание, онемение от слишком долгого пребывания на работе и слишком частого наблюдения за одними и теми же вещами. Противоположная опасность – хроническое повышение чувствительности. Военный фотограф Дон Маккаллин утверждает, что его чувствительность осталась прежней или даже возросла: «После всех этих войн я вместо того, чтобы ожесточиться, стал мягче. С такими людьми, как я, случилось так, что мы стали психологическими калеками. Мы помещали себя в ужасные ситуации, и каждый раз, когда мы там оказывались, с нас снимали еще один тонкий слой кожи. У меня все нервные окончания болтаются снаружи»[459].
Нет простого способа сделать это правильно: нервные окончания притуплены или постоянно чувствительны. Но есть простые способы ошибиться. Американский еврейский духовный лидер возглавляет 150 членов своего Ордена Миротворцев
