- Спаситель среди нас! - крикнул Питри. - Это...
Удар молотка разбил ему губы, сломал верхнюю челюсть, выбил передние зубы. Помощник палача ударил еще дважды, превращая рот богохульника в зияющую рану. Питри уронил голову на грудь, захрипел, тягучая кровь хлынула на грудь, замерзая на лютом морозе длинными черными нитями. Помощник спрыгнул с костра, и палач, повинуясь знаку руководившего казнью судейского, поджег дрова.
- "Поторопился, - с досадой подумал Кассиус Абдарко, глядя на разгорающийся костер со своего места, - он собирался назвать имя, а этот дурак поторопился! Досадно. Старый болван ничего не сказал под пытками, а тут сам собирался раскрыть свою тайну. Теперь уже ничего не узнать. Досадно..."
Костер разгорелся, и раздался вопль, но кричал не отец Питри, охваченный огнем - это выли от ужаса два других преступника, видя, что им вскорости предстоит испытать. Толпа радостно рукоплескала когда пламя охватило черную фигуру на столбе и взметнулось к небу. Инквизиторы из Капитула, стоявшие за спиной Абдарко, хором запели псалом "И отчистит Господь меня от грехов моих". Услышав звуки псалома, вся площадь подхватила его. Абдарко не пел вместе с ними. Он смотрел на то, как провисает в цепях охваченная огнем, потерявшая человеческий облик фигура, и чувствовал холод. Замерзал в то время, когда другой человек горел заживо.
Забавно...
Посмотрев еще раз на бушующий костер, Кассиус Абдарко повернулся и вышел с балкона. Впервые за много лет у него появилось чувство, что он поступил неправильно. Поспешил, как этот помощник палача со своим дурацким молотком.
Надо было отправить Питри к отцу Гариану, а не расправляться с ним в Кревелоге. Или пытать его снова и снова. Проклятый старик определенно знал что-то очень важное.
И это важное либо навсегда умерло с ним в огне костра, либо, когда придет время, разрушит все планы Серого Братства.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ: РУННАЯ ПТИЦА ДЖЕЙР
Глава 1
Сегодня рассвет над вершинами Айпаранги был особенно красив. Олдар смотрел на окружающие его горы, на розовеющие в свете восходящего солнца снега, укрывающие величественные пронзающие светлеющее небо вершины, и радовался тому, что в час, предшествующий Событию, может видеть эту красоту. А еще Олдар думал о том, что за свою долгую жизнь не разучился радоваться красоте, в чем бы она ни проявлялась - в полете птицы, в колебании ряби на поверхности воды, в раскачивании ветвей тутового дерева под ветром, в походке женщины, идущей поутру за водой к роднику. Всю жизнь его окружала красота, и в этом таилась милость богов, наделивших его даром видеть эту красоту - милость, которую он не сразу осознал и оценил. Теперь для него наступало время прощаться с этим миром, чтобы уйти в Высшие Чертоги и там узреть иное великолепие и иную красоту, непостижимые человеческому уму, но тем пронзительнее становилось для Олдара чувство великого озарения, посланного ему в последний день его жизни.
А еще с ним в этот день были его приемные дети, Болган и Атея. Они вышли вместе с ним на скалистую площадку перед хижиной, в которой они вместе прожили долгие девятнадцать лет, и стояли, взявшись за руки за спиной старика и наблюдая за ним. Они были удивлены - сегодня Олдар хоть и велел им после легкого раннего завтрака следовать за ним на Место Молитвы, впервые за все годы не потребовал от них молиться вместе с ним и вообще впервые на памяти Болгана и Атеи пренебрег ритуалом утреннего обращения к Вечности. Молодые люди видели, что Олдар стоял на коленях, как всегда делал во время молитвы, но за все это время не вымолвил ни единой мантры. Старик просто смотрел на ясное рассветное небо, на горы, окружающие их дом, и в его глазах был невиданный прежде свет.
Болган первый начал терять терпение. Двадцатилетний юноша, прекрасный охотник и скалолаз, он был нетерпелив и горяч, и странное начало дня озадачило его. Он переминался с ноги на ногу, и желание расспросить старика, что же происходит, все больше овладевало им, но Болган не смел первым заговорить с отцом. Атея, девятнадцатилетняя красавица, унаследовавшая от матери-южанки роскошные темные кудри и смуглую кожу, уже несколько раз взволнованно и непонимающе посмотрела на брата и шепотом спросила, что же происходит.
- Не знаю, - шепнул Болган. - Он сегодня странный.
- Бол, я боюсь!
- Не бойся. Я думаю, отец неспроста так себя ведет. Давай немного подождем.
Солнце между тем показалось из-за вершин Айпаранги, и его теплый свет залил Место Молитвы. Олдар закрыл глаза и обратил к солнцу лицо, наслаждаясь теплом. Хорошо, что он покинет этот мир в такой теплый и солнечный день, в этом, несомненно, присутствует милость Вечности, которой он, возможно, недостоин. Впрочем, ему ли судить богов? Они лучше знают, что даровать смертному в последние часы его жизни.
- Хороший день, - вздохнул старик и открыл глаза. - Благословенный день.
- Отец? - решился Болган, выпустил руку сестры и шагнул к старику. - Что с тобой, отец?
- Ничего, сын. Я просто радуюсь земному теплу и свету. Мне будет их очень не хватать.
- О чем ты? - нахмурился Болган, в его черных глазах вспыхнули сердитые искры. - Я не понимаю.
- Сегодня особый день, Болган. День, которого я ждал много лет, ради которого я сорок лет назад покинул большой мир и поселился здесь, в горах. Мое сердце ликует, потому что я стою в одном шаге от Вечности и истинного постижения высшего мира, к которому стремился всю жизнь. Но в то же время я вынужден расстаться с вами, моими любимыми детьми, и это меня печалит. Поэтому я буду говорить. Готовы ли вы выслушать меня?
- Конечно, - Болган сделал еще шаг к старику. - Ты же знаешь...
- Знаю. Но сначала давайте вернемся в хижину.
Олдар, опершись на руку Болгана, поднялся с колен, и они медленно направились к дому. В хижине старик зажег лучиной масляный светильник на столе, сел на стул и знаком велел детям сесть по обе стороны от него.
- Хороший у нас дом, - сказал он, с улыбкой оглядев хижину. - Когда-то я построил эту хижину своими руками, и это было трудно! Мои детство и юность прошли среди роскоши и праздности, и я никогда в жизни не держал в руках ни молотка, ни пилы, ни лопаты. Я создавал этот дом, а он, в свою очередь, создавал меня, превращая из никчемного бездельника в труженика. Знали бы вы, как я радовался, когда мне удавалось правильно вбить гвоздь или положить стропила! Этот дом всегда напоминал мне о моем перерождении, и я благодарен ему. А потом в нем появились два крошечных пищащих существа, два младенца, мальчик и девочка, которых я назвал Болган и Атея, и эта хижина стала настоящим дворцом для меня. В нем появилось то, чего никогда прежде не было в моей жизни - Любовь и Счастье.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
