неприятной историей, и мы испытывали бы по отношению к Агамемнону не сострадание, а презрение и поинтересовались бы, понес ли он заслуженное наказание. «Поэтика» непонятна без «Риторики»: функции обретают смысл только в сопряжении с
ценностными кодами того или иного сообщества. Нельзя назвать поступок
неожиданным, не зная
системы ожиданий адресата. Равным образом, исследование нарративных структур отсылает к социально-исторической обусловленности кодов; оно небезуспешно может развиваться как изучение констант повествования, но не следует превращать очередную
структуру в окончательную, даже если вслед за выделением функций неизбежно возникает вопрос, а не основываются ли они на психофизиологических константах.
III. Языковые универсалии
III. 1. И здесь возникает проблема языковых универсалий, т. е. тех самых поведенческих констант, благодаря которым во всех известных языках выделяются сходные решения, иначе говоря, встает вопрос о том, что собой представляют интерсубъективные основы коммуникации. Чарльз Осгуд утверждает, что коды разных языков похожи на айсберги, только малая частичка которых выглядывает из воды, между тем общий фундамент языков находится как раз под водой, там складываются универсальные механизмы метафоры и синестезии, укорененные в психофизической общности людей[391], и Роман Якобсон считает, что поиски универсальных семиотических констант – это главная проблема лингвистики будущего (и всякой будущей семиологии)[392]. Якобсон достаточно проницателен для того, чтобы понимать, какие эпистемологические нарекания может вызвать такая постановка вопроса, и все же он замечает: «Нет сомнения, что более точные и исчерпывающие описания существующих в мире языков дополнят, исправят и усовершенствуют выведенные законы. Но было бы ошибкой откладывать на потом выведение этих законов в расчете на накопление фактов… Я согласен с Гремоном в том, что лучше иметь закон, требующий поправок, чем не иметь никакого закона»[393].
III. 2. Конечно, изучение универсалий понуждает лингвистов вторгаться в область философии, которая, как считают многие, не так уж им близка (исключая Якобсона с его эрудицией). Но каких универсалий? Платоновских? Кантовских? Фрейдовских? Биологических? С другой стороны, не слишком ли самонадеянно во имя эпистемологической чистоты отказывать лингвистам в праве говорить об универсалиях, могущих объяснить многое в языке? Следует хорошо отличать поиск универсалий коммуникации в том виде, какой он приобретает у лингвистов, от предваряющих всякое исследование онтологических постулатов (подвергнутых нами критике в связи с лаканизмом), ни с того ни с сего и без всякого эмпирического подтверждения диктующих некие Абсолютные Нормы коммуникации.
Прежде всего, выявляемые в какое-то определенное время языковые универсалии небязательно представляют собой всеобщие структуры духа. Они являются фактическими. Например, сказать, что «всякий язык, располагающий лабиализованными гласными переднего ряда, располагает и лабиализованными гласными заднего ряда», или что «означающее множественного числа, как правило, отражает численное увеличение путем увеличения своей длины»[394], или «уровень избыточности чаще всего постоянная величина для всех известных языков»[395], вовсе не значит утверждать, что, скажем, лингвистическая структура детерминируется сущностной разверстостью бытия-в-мире.
Другими словами, одно дело (полезнейшее) – констатировать наличие констант и совсем другое философски обосновывать их так, чтобы и не возникло никакой нужды ни в каких перепроверках.
В этом плане изучение универсалий коммуникации примыкает к изучению психологических структур и их биологических основ[396], биология и кибернетика подают друг другу руку во имя идентификации физических структур, обеспечивающих коммуникацию[397].
III. 3. Впрочем, такого рода проблемы становятся особенно настоятельными при изучении естественных языков, когда, отталкиваясь от относительности кода, приходят к универсалиям. С другими знаковыми системами дело обстоит по-другому. Возьмем язык жестов. Обычно никто не сомневается в его инстинктивности и универсальности, и требуется известное усилие для того, чтобы изучать его как явление историческое, зависящее от обстоятельств и конвенциональное. Таким образом, при изучении этих систем требуется прежде всего признать их относительность, выделить соответствующие коды, вписав их в социокультурную обстановку. В этом смысле сохраняет свое значение гипотеза Уорфа, согласно которой человек в своем видении мира зависит от культурных кодов, управляющих общением; она сохраняет свое значение даже в том случае, если иногда имеет смысл сводить коммуникацию к пресловутым гипотетическим бионейро-психологическим константам, которые ею заведуют.
Разумеется, впоследствии семиологическое исследование должно озаботиться различением разных уровней кодификации; некоторые коды окажутся обусловленными биологически, как, например, код восприятия, и тогда чаще всего культурной обусловленностью можно пренебречь, посчитав их чисто природными явлениями; некоторые – явно культурного происхождения, но в то же время они настолько укоренились в обычаях и в памяти вида или групп, что их также можно считать естественными, а не условными (как, например, какой-нибудь иконический код), и наконец, такие, которые со всей очевидностью принадлежат к социальным и историческим, и их нужно выявлять и описывать как таковые, прежде чем считать устаревшей «сосюровскую догму произвольности языкового знака».
IV. Фактор психолингвистики
IV. 1. Сомнения в объективном характере означающих, усиленное внимание к кодам адресата и эмпирический подход к универсалиям коммуникации предполагают обсуждение еще одной темы, а именно вопроса о психологии восприятия. И поныне традиция семиотико-структурных исследований в полном согласии с догмой синхронного и объективного описания уделяет главное внимание сообщению и его кодам. Проблема восприятия прописывалась по ведомству психологии, в то время как проблема порождения сообщения отдавалась филологии, социологии и романтическим трактовкам творческого процесса. Одного подозрения в том, что кого-то заинтересовала структура не кода или сообщения, но его потребления, было достаточно, чтобы отлучить провинившегося от семиологии.
То же заблуждение характерно и для попыток содержательного анализа, при которых значения, вложенные в сообщение самим ученым и обусловленные всем его культурным багажом и классовой принадлежностью, рассматриваются как объективное содержание сообщения. Мы же, напротив, все время стремились особенно подчеркнуть роль адресата сообщения, его собственных кодов и идеологии[398], а также значение обстоятельств коммуникации.
Таким образом, сегодня дискуссии по поводу коммуникации на каждом шагу наталкиваются на проблемы психолингвистики.
IV. 2. Если, как мы не раз говорили, семиология не может сказать, что именно происходит с сообщением при его получении, то психолингвистика, напротив, как раз и занимается конкретными ситуациями, разбираясь с тем, что же привносит в сообщение адресат, и таким образом поставляет семиологии необходимые данные для описания кодов получателя, позволяя разработать перечень обстоятельств коммуникации и предсказать, какие модификации сообщения (со всем спектром колебаний между избыточностью и информативностью)могут обусловить смещения значения при получении. И наука экспериментальная, она «впрямую занимается процессами кодификации как способами преобразования сообщения в общение»[399]. Психолингвистические исследования, таким образом, переплетаются с паралингвистическими (об этом ниже), касаясь проблем интонации, пауз, ритма, лексических и синтаксических предпочтений, использования дополнительных экс-тралингвистических средств, таких как мимика, жестикуляция ит.д., при этом подчеркивается
