Два колеса отлетели мгновенно. Одно повисло в воздухе, подобно метательному диску, и полетело, вращаясь, к спине. Один конь заржал и споткнулся, увлекая за собой в падении остальных. Колесницу занесло боком, она врезалась в ограждение, а потом отскочила в противоположную сторону, и Скортий, резко поворачивая влево (и на этот раз он громко закричал от боли при этом усилии), увидел, как сверкнул нож Кресенза, когда тот перерубил поводья и отчаянным прыжком выскочил из колесницы.
Он промчался мимо и не увидел, что случилось со вторым возницей Зеленых и с конями, но знал, что они упали.
Он прошел поворот, потом оглянулся. Увидел, что теперь Красные и Белые скачут за ним, все четверо, тесной группой, работая изо всех сил. У него возникла новая идея. Его взор снова закрыла эта странная красная пелена, но он внезапно решил, что, возможно, ему хватит сил внести еще один, последний элемент в бессмертную славу этого дня.
Впереди него этот мальчик, Тарас, тормозил колесницу, глядя назад. Он поднял руку с кнутом и махнул Скортию, показывая вперед, предлагая возглавить гонку и одержать победу.
Но этого он как раз не хотел по нескольким причинам. Он покачал головой и, когда приблизился к молодому вознице, крикнул на языке инициев:
— Я тебя кастрирую тупым ножом, если ты не выиграешь этот заезд. Вперед!
Парень улыбнулся. Он понимал, что они только что сделали. Все великолепие этого маневра. Ведь он был профессионалом. Он рванулся вперед. Пересек линию финиша и выиграл первые крупные гонки в своей жизни.
Первая из следующих тысячи шестисот сорока пяти побед для Синих. К тому времени, через восемнадцать лет, когда парень в той колеснице вышел в отставку, только два человека в долгой истории сарантийского Ипподрома выиграют больше гонок, и никто из его преемников не достигнет такого результата. Три статуи Тараса Мегарийского на спине будут повержены вместе с остальными семьсот лет спустя, когда наступят большие перемены.
Первый возница Белых пришел в этом заезде вторым, второй возница Белых пришел третьим. Отчет о гонках в тот день, как всегда, тщательно составленный чиновниками, свидетельствовал, что Скортий, возница Синих, намного отстал от них в единственном для него в тот день заезде.
Конечно, отчеты способны упустить главное. Очень многое зависит от того, что еще сохранилось — в письменном виде, в искусстве, в памяти, и насколько верно, или неверно, или смутно.
Факция Синих, вместе со своими напарниками Белыми, заняла первое, второе и третье места. И четвертое. Четвертое в заезде, который, принимая во внимание все обстоятельства, мог считаться самым блестящим триумфом за всю его карьеру на Ипподроме, занял Скортий Сорийский, который заставил упряжки Белых обогнать его и уйти вперед, аккуратно заблокировав двух невезучих возничих Красных — все, что осталось от команды факции Зеленых.
Он должен был умереть, когда закончилась эта гонка. В каком-то смысле ему следовало умереть, как он думал иногда потом, долгими ночами, чтобы его жизнь гонщика получила идеальное завершение.
Люди, подбежавшие к нему после заезда, увидели вокруг его промокших сандалий лужу крови. Вся платформа колесницы стала скользкой от крови. На последних метрах гонки Девятый Возница скакал рядом с ним, совсем близко, начиная с того момента, когда нырнул пятый морской конек, а на последнем отрезке прямой приблизился совсем вплотную, пока он выписывал зигзаги, сдерживая Красных, и уже почти не мог дышать. В конце концов он остался один на дорожке, его товарищи по команде уже завершили гонку, а квадриги Красных отстали.
Один, не считая этого невидимого Девятого рядом с ним. Они соприкасались колесами, и Девятый Возница был черным, каким его описывали приметы, но еще и красным, как этот день. Но потом необъяснимым образом он отстал и предоставил этому безрассудному смертному мчаться дальше в потоке солнечного света, собранного в этом колоссальном, бурлящем котле из звуков, в который превратился Ипподром.
Никто этого не знал, никто из восьмидесяти тысяч собравшихся там не мог знать, но в тот день в Сарантии ему предстояло найти себе жертву более высокого ранга.
Он еще успеет забрать возничего.
Скортий сбросил скорость прямо на линии финиша, и зашатался, а квадрига постепенно, неуклюже остановилась. Он был не в силах даже начать выпутываться из поводьев, которые тоже уже насквозь пропитались кровью. Он был один, стоял неподвижно, полностью обессиленный.
Ему пришли на помощь, прибежали со всех ног через дорожки, оставив мальчика и две квадриги Белых совершать круг почета. Асторг и два служителя перерезали поводья и освободили его, нежно, словно он был младенцем. Он увидел с некоторым удивлением, что все трое плачут, как и другие люди, подбежавшие следом, даже распорядители. Попытался что-нибудь сказать по этому поводу, пошутить, но не смог говорить. Очень трудно было дышать. Он терпел, пока они помогали ему добираться назад, под трибуны, сквозь окрашенный красным воздух.
Они прошли мимо Кресенза, стоящего в отведенном Зеленым пространстве вдоль спины. Кажется, с ним все в порядке, и другой возница Зеленых тоже стоял там. У них были странные лица, словно они боролись с каким-то чувством. Правда, стоял ужасный шум. Даже больший, чем обычно. Его провели, — а скорее пронесли, — через Врата Процессий в тускло освещенный атриум. Здесь было несколько тише, но ненамного.
Там оказался бассанид. Еще одна неожиданность. Рядом с ним стояли носилки.
— Положите его, — резко приказал он. — На спину.
— Я думал… ты от меня отказался, — удалось выговорить Скортию. Первые слова. Ему было так больно. Его положили на спину.
— Я тоже, — ответил седой лекарь с востока. Он сердито отбросил свой посох. — Теперь здесь два глупца, правда?
— О, по крайней мере, — ответил Скортий и тут наконец-то по великой милости Геладикоса потерял сознание.
Глава 11
Невозможно отрицать ту истину, что главные события века происходят, лишь краем задевая течение жизни большинства людей. Знаменитая пьеса первых лет существования восточной империи начинается с того, что пастухи ссорятся из-за перемешавшихся стад, и в это время один из них замечает вспышку света на востоке, где что-то падает с неба. Пастухи на склоне холма ненадолго прерывают спор, чтобы обсудить это событие, потом возвращаются к прежним делам.
Гибель упавшей колесницы Геладикоса, который нес людям огонь своего отца, не может сравниться по значению с кражей овцы. Драма Софенидоса (позднее запрещенная церковниками как еретическая) после такого начала переходит к рассмотрению вопросов веры, власти и величия, и в ней содержится знаменитая речь Гонца о дельфинах и Геладикосе. Но начинается пьеса на том склоне холма и заканчивается там же принесением в жертву той самой спорной овцы — с использованием только что полученного в дар огня.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
