16 августа получаю бумагу от губернского предводителя, в которой он пишет, что симбирское дворянство, желая достойно принять августейшего путешественника, предположило устроить для успокоения его дом, занимаемый губернатором. Для чего избрало из круга своего статского советника Андрея Бестужева как хозяина в распоряжениях, с присвоением ему звания маршала, на что и просит моего согласия. Взбешенный в полном смысле слова такой выходкой, я сию же минуту послал запрос г. губернскому предводителю: получил ли он уведомление мое, что государю не угодно никаких приготовлений к его приему, и кто в нарушении буквального смысла закона разрешил собрание дворянства? Ответа я требовал немедленно для отправления о том навстречу государя моего донесения.
Предводитель Бестужев перепугался и 17-го числа, несмотря на лихорадку, несколько дней его мучившую, приезжает ко мне, и у нас завязался следующий разговор.
Бестужев. Ваше превосходительство прислали мне бумагу, на которую я вовсе не знаю, что мне отвечать.
Жиркевич. Ваше превосходительство сами потребовали от меня такой бумаги!
Бестужев. Вы видите, ваше превосходительство, что я человек больной и теперь меня трясет лихорадка, я, быть может, и сделал ошибку, но вы хотите погубить меня!
Жиркевич. Нимало не думаю! Я, как начальник губернии, должен знать причину поступка вашего и дворянства, которое я всегда в душе своей уважал и которому не подал повода меня шокировать!
Бестужев. Шокировать вас никто и никогда не думал! Но вы знаете сами, ваше превосходительство, что к вам доступ весьма труден. Заговори с вами о деле несогласно с вашим мнением, вы тотчас распетушитесь!
Жиркевич. Господин губернский предводитель дворянства! Вы проговорили!.. Я дозволяю вам ваше слово взять назад – или не угодно ли вам будет повторить его.
Бестужев. (оробев). Я виноват, ваше превосходительство! Простите моему болезненному состоянию. Я точно виноват и признаюсь в этом.
Жиркевич. Григорий Васильевич! Вы лучший свидетель, как я много и искренно уважаю симбирское дворянство. Я ничего не стану говорить в укоризну за настоящий поступок, но признайтесь сами, что большого неудовольствия и неприятности мне нельзя было нанести! Всем известна моя история с вашим братом; он рассказывает вслух, что сменил меня; я точно сменен, но не по его настоянию. Знаю, что всегда найдутся легкомысленные и готовые потворствовать случайности, но в настоящем деле весьма ошибутся! На бумагу мою отвечайте: «Ошибкой». Я все беру на себя и устрою. Но скажу вам откровенно, что это сделаю при большом затруднении. Не я, жандармы донесут о происшествии, и государь, конечно, спросит меня об этом, – что я должен отвечать? Я симбирским дворянством доволен, но семья не без урода, и если он сам спросит, чтобы я назвал их, смело и откровенно назову двух или трех, которых понимаю таковыми.
С этим я отпустил Бестужева.
Но едва он вышел от меня, как входит в гостиную без доклада А. Бестужев и приветствует меня словами:
– По выбору дворянства я назначен маршалом в губернаторский дом, для приема государя! Почел долгом моим в сем звании представиться вашему превосходительству.
– Напрасно беспокоились, господин Бестужев! – отвечал я. – Самозванцев я не признаю никаких. Во всякое другое время я бы вас в этом покое попросил бы садиться, а теперь, по русскому обычаю, скажу вам: «Вот Бог – а вот порог!..» Сконфуженный, не сказав ни слова, он в ту же минуту вышел.
Григорий Бестужев прислал бумагу, где называл собрание дворян «частным собранием» и прибавлял, что «на предложение дворянства он хотел лично просить моего совета и согласия, но по случаю своей болезни, усилившейся еще внезапно до высшей степени, когда объяснял сие дело своему письмоводителю, тот, принявши оное за приказание, приготовил бумагу и дал ему подписать, а потому просит у меня в таковой ошибке извинения». Я отвечал ему, что, хотя и состоялось высочайшее повеление, чтобы не делалось никаких приготовлений к встрече его величества, и желая оное буквально выполнить, я предполагал воспользоваться счастием принять государя в квартире моей, при собственных слабых моих средствах; но как я получил частное извещение от министра внутренних дел, что я перемещен уже в другую губернию, и со следующей почтой ожидаю о том указа, то я с благодарностью принимаю внимание симбирских дворян устроить покой для государя в губернаторском доме, на свои средства. Желая оказать сам сильный знак моего уважения к симбирскому дворянству, я соглашаюсь даже и на то, чтобы статский советник Бестужев заменил меня в доме как хозяин, но признать за ним, по сему предмету какое-либо звание, я не считаю себя в праве. Тем дело пока и кончилось.
19 августа я получил указ о моем перемещении и сдал начальство вице-губернатору. Того же числа получил через Ивашева письмо от Н. М. Лонгинова из Москвы, вложенное в пакет к Ивашеву незапечатанным, в котором Лонгинов от 9 августа писал, что о перемещении моем он узнал от государя лично, который выразился на мой счет при этом, что он знает меня как хорошего человека и губернатора, и дал мне самую скверную губернию, чтобы я оную исправил! О княжне Тамаре поручил мне в проезд государя через Симбирск напомнить ему через В. Ф. Адлерберга.[473]
20 августа приехал ко мне симбирский помещик отставной генерал-майор фон Блюм[474] и в разговоре со мной насчет сумятицы, происшедшей по случаю назначения Андрея Бестужева маршалом, спросил меня:
– Правда ли, что вы губернскому предводителю сказали, что вы назовете, если государь у вас спросит, двух или трех уродов из симбирского дворянства?
– Правда! – отвечал я. – Но как неосторожен Бестужев, что то, что говорилось между нами, он распускает в обществе!
– Вчера вечером, – продолжал фон Блюм, – были толки об этом в собрании, и все хотели, приехавши к вам, просить, чтобы вы этих уродов выставили бы лучше дворянству.
– Что же положили окончательного? – спросил я.
– Не знаю! Кажется, все осталось в прежнем предположении.
– Я бы не советовал им этого, – сказал я. – Пока я был симбирским губернатором, я бы дал ответ положительный. Теперь же, как частное лицо, я не буду ничего отвечать обществу. А каждому отдельно готов отвечать моей личностью!
21 августа прошло для меня без тревоги, но в этот день пришло сведение, что государь еще до Казани ускорил свой маршрут и что вместо 25-го его должно ожидать 22 или 23 августа. Дворянство готовило для государя бал на 25-е число, 21-го ничего еще не было готово, даже полы в доме дворянства не были вымыты. В ночь с 21-го на 22-е пронесся слух, что приехал передовой фельдъегерь. Меня разбудили, но оказалось, что фельдъегерь проехал с последней станции, пред Симбирском от Казани, косвенным путем на первую же станцию за Симбирск, к Петербургу, и говорил на станции, что государь приедет к нам непременно 22-го числа поутру; вследствие чего, вставши в 8 часов, я оделся так, чтобы на случай тревоги мне оставалось бы лишь накинуть один мундир на плечи.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
