— С человеком? А кто вас знает, придурков несчастных. Но вот с эль-ин… Слушай, ты воспринимаешь хоть что-то из того, что я говорю? Коллективный разум, сохранность всей информации… Куда, по-твоему, может исчезнуть личность эль-ин, если она вся внесена в матрицу Эль?
До него начинает доходить.
— Вы… остаётесь? Как часть Эль?
— Как часть Эль, как отражение в генетической памяти потомков, как духи и призраки, как тени Ауте, как… Души сливаются с… кто их знает, с чем они сливаются, но несчастными при этом вовсе не выглядят. А знал бы ты, сколько раз наши мёртвые начинали появляться из Ауте целыми толпами, неся то гибель, то спасение… Наконец, может капитально не повезти, наткнёшься после смерти на какого-нибудь беспринципного некромана, тогда вообще начинается та-акое веселье…
— Похоже, вы только после смерти и начинаете веселиться!
Я несколько озадачена бьющим из него сарказмом. Опять мы говорим на разных языках.
— Угу.
— Тогда скажите мне, моя леди… — в великолепно поставленном голосе отчётливо слышны приторно-вкрадчивые интонации, — почему же, если смерть у вас так… незначительна, почему вы так убиваетесь по своим погибшим?
Он что, действительно не понимает?
— Да потому, что они потеряны для нас, для оставшихся в живых! Смерть прерывает всё — это закон, выстраданный таким количеством крови, что даже мысль о его нарушении кощунственна. Любые прежние отношения с ушедшими запрещены, запрещены категорически. Войди сейчас сюда воскресший Иннеллин, мы бы и не взглянули друг на друга. Он потерян для меня, как и все остальные. Моя дочь где-то существует, в какой-то форме она есть, но мне нет места рядом с ней и никогда не будет. Это… это больно.
О чём он думает? Этот человек похож на темпоральную бомбу замедленного действия — гладкая, холодная поверхность, и никак нельзя узнать, что там внутри и от какого неосторожного слова, от какого бездумного действия эта штука рванёт. Потрясающе. Как я дошла до того, чтобы оказаться в чём мать родила в руках одушевлённой бомбы? Одна из загадок жизни, я полагаю.
Хватка на моих руках становится жёстче. Почему-то мне кажется, что весь этот разговор прошёл совершенно впустую. Дарай как был при своём мнении, так при нём и остался. Тем не менее его слова опять застают меня врасплох.
— Ну, раз уж ты так твёрдо вознамерилась «утончённо наслаждаться оставшимися мгновениями бытия», то я не совсем понимаю, как сюда вписывается решение избегать эмоционального контакта с родственниками. Даже мне видно, что это — изощрённая форма самоистязания. И ты действительно не должна проходить через всё одна.
Сукин сын!!!
Рывком высвобождаюсь, опять оставив на безупречном перламутре кожи длинные царапины. Отворачиваюсь, иду в спальню, резкими, сердитыми движениями одеваюсь. Хорошо, что ткань такая прочная, соизмерять мышечные усилия у меня сейчас нет ни малейшего желания. Аррек наблюдает за мной, прислонившись к дверному проёму.
Гад.
Глава 20
Крылом оттесняю арра в сторону, выхожу на террасу. Не оборачиваясь, сообщаю человеку, что сейчас мы направляемся в Дериул-онн, откуда меня проведут к Хранительнице Эвруору, а он останется под присмотром дражайших родственничков. Спиной ощущаю, что этот план у него восторга не вызывает, но всё-таки у человека хватает благоразумия промолчать. Срываюсь в полёт, несколько взмахов крыльев — и парящий в сиреневых туманах дом остаётся далеко позади.
На этот раз ветры оказались не мягким, поддерживающим бризом, а сметающим всё на своём пути ураганом. Нас подхватило яростным потоком и почти швырнуло к посадочной террасе клана Дериул. Врываюсь, крыльями расшвыривая попавшиеся на пути преграды. Дочь линии Тея в своём коронном утреннем настроении, разбегайтесь и падайте, кто не спрятался, я не виновата. Онн, видевший за долгие века своего существования немало таких вот вторжений, благоразумно пропускает меня прямо к Проходу в Ауте. Довольно просторное помещение в глубине дома полностью лишено украшений, в воздухе спутанным комком мерцает дикая, непонятно чем удерживаемая энергия. Это чистое безумие — держать рядом с собой маленький кусочек Ауте, наивно полагая, что возможно подчинить или приручить нечто подобное. Но у эль-ин бо-ольшой опыт по части безумия.
Раниэль-Атеро не обращает на моё шумное прибытие ни малейшего внимания. Лицо кажется потусторонним, нездешним, пальцы слегка подрагивают, манипулируя невидимыми силами. Мой гнев разбивается о его отрешённое спокойствие, оставив взамен благоговейное восхищение этой чуждостью. Чёрные, без малейшего проблеска света крылья парят по комнате рваными клочьями тумана, хрупкая фигура чётко очерчена на фоне бушующей фантасмагории Ауте.
Он прекрасен.
Минута проходит в тихой медитации над этим пугающим могуществом, пока наконец по его телу не проходит лёгкая дрожь возвращения. Глаза широко раскрываются, и свет их — тёмный сапфир, манящий и бархатный, как ночное небо, и столь же далёкий. В нём можно утонуть, в нём хочется утонуть, забыв себя, забыв обо всём. Раствориться в тёмном сиянии навсегда. Если когда-нибудь мне придётся схлестнуться в схватке с отчимом, ему не придётся сражаться. Всё, что он сделает, — это посмотрит на меня расширенными в предвкушении победы глазами, и получит бездумную, полную радостного восхищения рабыню. Так было и так всегда будет между мной и Учителем. Я слишком хорошо его знаю, слишком глубоко чувствую, чтобы питать какие-либо иллюзии по поводу нашего равенства.
— Антея. — Слова даются ему с некоторым трудом, часть разума всё ещё пребывает в единении с энергией Ауте. — Я думаю, что нашёл дорогу, по которой сможем проскользнуть к Эвруору. Придётся спускаться под Щит.
Механически склоняю уши в знак понимания. Вдруг приходит странная ассоциация — выражение лица Раниэля-Атеро напоминает мимику человека, получившего ударную дозу наркотиков. В принципе так оно и есть — какой наркотик может быть слаще абсолютной власти? Слаще искушений Ауте? Интересно, а как выглядит моё собственное лицо, когда я танцую?
Шелест крыльев, смех, похожий на звук разбивающегося стекла и столь же ранящий.
Стены комнаты подёргиваются туманом, всплесками далёкой энергии появляются одна за другой детские фигуры. Их пластика совершенно не поддаётся определению. Тонкие лица пусты и чужды, ауры могут свести с ума, если вглядываться в них слишком пристально. Даже с расстояния ощущаю непрерывное изменение в телах и разумах девочек-подростков, цветовая фантасмагория их крыльев больно ранит глаза. Каждую сопровождают закованные в невидимую броню, излучающие угрозу и смерть мужчины. Вене и с ними — стражи-Риани. Подкрепление прибыло.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
