— Неужели тебя не сердит, — произнес он вслух, обращаясь к Феррусу, — это прозвище? Горгон. Уродливое создание, монстр из греканских мифов, столь отвратительный, что один взгляд на него превращал людей в камень.
Феррус коротко рассмеялся.
— Я считаю его комплиментом. К тому же я действительно уродлив.
Они вместе посмеялись его самокритичному ответу. Такова была крепость их братских уз: только в присутствии Фулгрима Феррус мог сказать подобное, мог вести себя так непринужденно.
Тем не менее Феррус счел необходимым обосновать ответ. Этого требовала его натура.
— Мои враги каменели от страха при одном лишь моем взгляде, — сказал он, вздохнув. — Если б только все битвы было так легко выиграть.
— Да… — задумчиво отозвался Фулгрим, почти забыв про доску. — Если бы.
Он опять подался вперед, собираясь отпить из кубка, но к своему неудовольствию заметил, что тот уже пуст.
— Мы с тобой друзья, да? — спросил он.
Вопрос Фулгрима заставил Ферруса скептически нахмуриться:
— Разве я не выковал для тебя меч, брат?
— То есть дружба заключается в выковывании мечей?
— Не могу представить себе большего знака доверия, — ответил Феррус с честностью столь простой, что Фулгриму было тяжело ее видеть. — Мы воины, а потому должны быть уверены в оружии, с которым идем в бой. Я бы не взял клинок, на который всецело полагаюсь, от кого попало.
— И ты доверял мне?
Феррус озадаченно нахмурился:
— Доверял?
— Доверяешь. Ты мне доверяешь.
— Ты мой брат, Фулгрим. Конечно я тебе доверяю.
— И всем остальным нашим братьям тоже?
Горгон показал свое настоящее лицо — каменное и суровое, и неожиданно столь мрачное, что свет вокруг, казалось, потускнел.
— Ты ведь знаешь, что нет.
Фулгриму вспомнилось несколько имен. Керз, Магнус, Джагатай…
— Значит, наши узы крепче прочих, — сказал он, расслабившись.
— Такие встречаются редко, как руды Медузы.
Фулгрим тепло улыбнулся, на мгновение забыв, где находится.
— Как, по-твоему, люди вроде нас смогли стать такими близкими друзьями, несмотря на всю непохожесть наших натур?
— Мы не простые смертные люди, Фулгрим.
Феррусу всегда нравилась эта мысль — идея, что он стоит выше их, что он не обычен.
Но так ли сильно отличается мой взгляд на это?
— Ты же понимаешь, о чем я.
Феррус виновато склонил голову.
— Разве наши натуры непохожи?
Ты прав, похожи. Я — хозяин своей, а ты…
— И, в конце концов, разве крепость дружбы определяется сходством? Вулкан и я — оба кузнецы, пусть наши подходы и различны. Я уважаю его мастерство, но я не предпочел бы его общество твоему.
Фулгрим опять откинулся на спинку стула, явно довольный.
— Ты благороден, Феррус. Я хочу, чтобы ты это знал.
Феррус улыбнулся, повеселев.
— А ты до сих пор медлишь с ходом, брат.
— Просто тешу твою гордость.
Фулгрим сделал свой ход, поместив гражданина на уязвимую позицию. Замысел был очевиден, Феррус разгадает его без труда. Но закрытость игры прятала вторую угрозу.
Поле боя было круглым — что являлось распространенным вариантом — и делилось на секторы, которые в свою очередь состояли из колец, соединенных дугами, определявшими форму доски. Шесть спиц выходили из центрального кольца. Фигуры двоих примархов в данный момент располагались вокруг него, но не все были видны. Термин «закрытая доска» означал, что часть фигур, заданных перед игрой, оставалась в резерве. В процессе игры они изображались в качестве простых «граждан» до тех пор, пока сами не открывались или не убивали другую фигуру.
Дивинитарх был единственным способом выявить сущность закрытых фигур. Феррус пожертвовал своим в начале игры, посчитав, что с тактической точки зрения будет выгоднее вывести тетрарха на хорошую позицию.
Фигура воина в доспехах, который салютовал мечом, поднятым к забралу, своей манерой немало походила на самого игрока.
Когда Фулгрим убрал руку от гражданина, Феррус насмешливо фыркнул.
— Меня так просто не спровоцируешь.
Фулгрим поджал тонкие змеиные губы, но, поразмыслив над словами брата, удержался от очевидного выпада. Вместо него он вернулся к прошлому вопросу:
— Ты так и не ответил. Император или тетрарх?
Феррус, поглощенный игрой, улыбнулся.
Приятно видеть его в таком расслабленном состоянии.
Фулгрим внимательно посмотрел на него.
Угловатые скулы. Линии тяжелых бровей, морщины над ними, подобные разломам в скале лица. Массивная челюсть, покрытая темной щетиной. Мощная шея. Уши как у боксера: уродливые, небольшие, неправильной формы. Немного неестественный цвет лица из-за долгих часов в кузнице. Пронзительный, всегда оценивающий взгляд. И каждый волос, каждый крепкий зуб, каждая морщинка и каждый шрам…
— Судьба слепца — это стратегия, больше подходящая для игр против новичков, брат, — произнес Феррус своим характерным мощным баритоном. И опять передвинул тетрарха.
— Новичков или самонадеянных педантов… — пробормотал Фулгрим.
— И кто же я?
И тот и другой. Ни тот ни другой.
— Давай посмотрим.
Фулгрим подвел своего дивинитарха к безликому Гражданину, и Феррус был вынужден раскрыть его.
— Крепость, брат? Как интересно.
— Неужели?
— Вот только каждый раз, как мы играем, ты предпочитаешь атакующую стратегию.
Поглощенный игрой, Феррус проигнорировал его слова и передвинул крепость вглубь доски, к центральному кольцу.
— Какая агрессия, — одобрительно закивал Фулгрим и сделал свой ход.
Тратя на обдумывание ходов все меньше и меньше времени, Феррус выбил из игры экклезиарха, только что выставленного вперед Фулгримом, и на его лице вспыхнуло предвкушение грядущего триумфа.
Фулгрим забарабанил тонкими пальцами по краю стола. Потеря экклезиарха, очевидно, расстраивала его планы. Секунды шли, а он бездействовал.
— Знаешь, почему игра называется «регицид»? — спросил он, поглаживая костяную башенку своей белой императрицы — сильнейшей, но безвластной.
— Мне все равно, — резко ответил Феррус. — Хватит тянуть время, ходи.
— Терпение, брат, — упрекнул его Фулгрим. — Неужели со времен Народной прошло так много времени, что ты разучился быть терпеливым?
Феррус, судя по его виду, опять готов был сорваться, однако он расслабился и примирительно поднял руки в латных перчатках. И вновь Фулгрим обратил на них внимание и был вынужден сдерживать гневный тик под правым глазом. В холодном воздухе послышалось тихое шипение.
— Что это было? — отреагировал Феррус на звук.
— Ничего. Просто протоколы атмосферной циркуляции.
Впервые с начала игры Фулгрим перевел взгляд со стола на тьму за ним. Он предпочитал такое освещение — особенно во время игры, — поскольку оно помогало сосредоточиться. Тусклый свет лампы заливал столик и игроков болезненно-желтым. За пределами слабого ореола виднелись чьи-то тени, наблюдавшие за ходом войны. Они не двигались, поглощенные игрой, которая достигла кульминационного момента.
— Смерть монарха, — ответил Феррус, возвращая внимание Фулгрима к себе. — Вот что это значит.
— Оно также означает смерть императора, — добавил Фениксиец, взяв себя в руки и передвинув императрицу. — Более того, справедливую и законную казнь вышеупомянутого монарха после суда. — Он облизнул губы, и шорох воздушной циркуляции ненадолго усилился. — Интригующая идея, правда?
— Возможно, — сказал Феррус, возвращаясь к доске.
Ловушка захлопывалась; по напряженному выражению его лица было видно, что он это понимает. Однако оно также показывало, что он лишь знает о ее существовании — но не видит, где она скрыта.
Все еще так слеп…
Передвинув императрицу, Фулгрим оставил императора без защиты.
— Да, продолжил он. — Интригующая допущением, что над императором могут властвовать те же законы и правила, которые сковывают обычных людей. Что подобному существу можно причинить вред, и это будет считаться справедливым и законным.
— Думаешь, так быть не должно?
— Я думаю, это подразумевает, что лидер или даже отец может иметь изъяны.
— У всех людей есть изъяны — они и делают их людьми. А способность разглядеть изъян в себе и исправить — признак людей великих. Такой самоанализ свойственен лишь хорошим лидерам.
«Какая ирония», — хотел сказать Фулгрим, но вместо этого заметил:
— И кто теперь тянет время, брат? — сознательно использовав против Ферруса его собственное обвинение в надежде получить психологическое преимущество.
— Я не тяну время. — В Горгоне вновь начал разгораться гнев, судя по тому, как он сжимал и разжимал кулаки.
— Так действуй.
— Ты торопишь меня в надежде, что я ошибусь.
