В час дня, не находя успокоения, Джеральдин позвонила Джону на работу. И не типично было ли то, что не в какой-нибудь другой день, а именно сегодня он вышел поесть?
— И самое забавное, — говорила она миссис Слак часом позже, когда они уселись за чай с венскими рулетиками (при этом Джеральдин не имела в виду ничего особенно забавного, никаких там ха-ха; она не находила это ни подозрительным, ни смешным), — это то, что он почти никогда не выходит на обед. Обычно он довольствуется легким перекусом у себя в кабинете.
В ответ на это замечание миссис дю Слак с неожиданным и излишним с точки зрения Джеральдин жаром предложила десяток извинений и невинных объяснений, выдала целый залп причин, по которым занятой адвокат мог покинуть на некоторое время свой офис.
— Ну да, разумеется. — Джеральдин, пыхтя и кряхтя, вынуждена была встать на сторону мужа, поскольку в столь усердных попытках приходящей прислуги оправдать его отсутствие слышался намек на нечто безымянное. — Время от времени он должен ходить на обед с клиентами. В этом нет ничего странного. Просто обычно он этого не делает. Вот и все, что я хотела сказать.
Она откинулась на спинку стула, держа при себе свою ужасную тайну, флегматично жуя, превращая печенье у себя во рту в мякину, и позволила своему взгляду отправиться в неровный полет через окно к раскачивающимся верхушкам деревьев на далеком берегу. «Да, да», говорила она рассеянно и иногда вставляла «надо же!», вполуха прислушиваясь к исключительно неуместному рассказу миссис Слак о подруге подруги, которая знала женщину, чей муж содержал тайком вторую семью, детей и все такое, то есть вел двойную жизнь. Джеральдин сидела, крепко ухватившись за край стола; как точно фраза «трепещущий на ветру» описывала ее душевное состояние!
Признаться ли Джону в своих черных страхах? Он не был особенно полезен в критических ситуациях из-за своей некоторой отстраненности. Надо было учитывать, что он был профессиональным слушателем, беспристрастным, пассивным; иногда, когда она делилась с ним наиболее тревожащими ее проблемами, ей казалось, что он вот-вот возьмется за ручку и начнет делать записи. Но к кому еще она могла обратиться за поддержкой и утешением?
Да, конечно, у нее были подруги, но тут они не помогут. Элли будет слишком жесткой и решительной, от Кейт вообще никакого толка. Что касается Наоми… Где была эта Наоми? Она как будто сбежала — и к лучшему!
Джеральдин на время отложила свой смертельный недуг; ее мысли занялись куда более ужасным вопросом мисс Маркхем. Ну да, хорошо, когда-то Джеральдин самой казалось, что Дэвид и Наоми могли бы… но это было десятки лет назад. И это не означало, что сегодня Джеральдин допустит, чтобы в самом сердце ее семьи…
Джеральдин никому не шепнула о том, что знала. Даже воспоминание об этом было для нее оскорбительным. Описывать же это будет попросту невыносимо.
Каждую ночь она просыпалась раз, два, три, чтобы сбегать в туалет. И в ту субботнюю ночь в сентябре, когда к ним без приглашения заявилась Наоми, Джеральдин, проходя мимо двери розовой комнаты…
Как могли они заниматься здесь этим, ее брат и Наоми? Они ведь могли разбудить детей. Джеральдин и Джон всегда были крайне осторожны и исключительно предусмотрительны. В те дни, когда они еще занимались «этим», у них все происходило в полнейшей тишине; одним ухом они всегда прислушивались, не скрипнет ли половица, не заплачет ли проснувшийся малыш, не пройдет ли кто-нибудь по коридору. А такую свободу, такую развязность Джеральдин до той субботы и вообразить не могла.
Хорошо еще, что в их семье только она одна отличалась чутким сном. Для Люси, слишком наивной даже для своего возраста, и еще менее для Доминика с его нездоровыми увлечениями было бы очень вредно услышать то, что довелось услышать их матери.
Джеральдин никогда не отличалась особой сдержанностью на язык, но этим секретом она ни с кем не могла бы поделиться.
Обед не доставил того удовольствия, какого можно было бы от него ожидать. Почти час обсуждалось лицо Наоми Маркхем. Судя по всему, оно не долго будет оставаться ее лицом. Как только условия будут согласованы, контракты распечатаны, подписи поставлены, ее лицо станет лицом компании «Жюнесс». С телеэкранов, плакатов, глянцевых обложек модных журналов оно будет смотреть на Наоми с загадочной полуулыбкой человека, владеющего секретом («Что может сделать для тебя „Жюнесс"? Я знаю, — будет поддразнивать эта улыбка, — и ты тоже можешь узнать»).
Это должно было быть замечательным событием. Это и было замечательным событием. Наконец-то свершилось то, о чем она давно мечтала. Так откуда же это чувство пустоты и одиночества?
Сидя в светлом, ярком ресторане «Хальсион-отеля» (он лукаво назывался «Комната»), где мимо ходили актеры, модели, другие светские личности и оставляли после себя слабые, спутанные, перекрещивающиеся следы славы, Наоми пыталась сконцентрироваться на том, что ей говорили, старалась воспринять «концепцию» Питера Гарланда и в то же время думала: «Да. Ну и что?»
У Гарланда, исполнительного директора «Жюнесс Косметикс», было видение. Можно даже сказать, он прозрел. В этом эфемерном существе, сидящем напротив, он увидел воплощение «Жюнесс». Пусть компании-конкуренты используют юных цыпочек для рекламы своих волшебных рецептур; дух «Жюнесс» будет олицетворять Наоми, она понесет массам послание от «Жюнесс» о том, что юность — достояние не только очень молодых.
Ариадна сидела чопорно-прямая и нарезала краба крохотными кусочками. У нее был вид человека, который что-то напряженно подсчитывал. Вероятно, она прикидывала размер куска — то ли в буквальном смысле этого слова, то ли метафорически (сумму причитающегося агентству процента).
— Да? — произнесла Наоми с деланным интересом. Она ковыряла вилкой в деликатесных морепродуктах и шафранном ризотто, вылавливала креветки и задумчиво их жевала. Когда над ней склонился официант, чтобы подлить вина, она плотно прикрыла свой бокал ладонью и бросила на официанта теплый просящий взгляд, словно заручаясь его поддержкой. Сегодня был спрос на тех леди, которые мало пили и ели.
Опустив голову, Наоми украдкой рассматривала Гарланда через широкую гладь свежевыстиранной скатерти. Она видела мужчину сорока с чем-то лет, с серебристыми волосами, загорелого, одетого с агрессивной стильностью и аккуратностью. Она видела, как он отдернул свой накрахмаленный манжет, открыв золотой «Ролекс». Она видела, как он манерно снял со своего пиджака из темной шерсти случайную пушинку. Она видела человека, который сам себя сделал; люди, рожденные в богатстве, никогда не бывают столь безупречны, никогда не бывают так помешаны на стиле.
