— Облава, значит… — Андрей отпустил и быстро оглядел Эркина с головы до ног. — Ты как, целый?
— Целый, — Эркин наконец справился с дыханием.
— Заплатил тебе, ну, беляк тот, за работу? — спросил Арч.
— Целым ушёл, чего ж ещё? — хмыкнул Андрей. — Так, что ли?
— Так, — кивнул Эркин, понимая, что распространяться об их беседе не стоит. — А вы как?
— С рынка не выпускают, если только с беляком и под мешком.
— Хреново.
И вдруг… крики, ругань, выстрелы.
Свора ворвалась на рынок, размахивая палками и… плетьми?! Да, да что же это?!
— На торг, скоты, на торг. На сортировку, черномазые!
Хохот, чей-то крик боли.
Они невольно отступали, теснились друг к другу. Подбегали бродившие по рынку в поисках работы.
Хохочущие орущие рожи, свист рассекаемого палками и плетьми воздуха. Эркин сразу вспомнил весну, клетку… Женя, Алиса… И неожиданно спокойный голос. Его самого, или Андрея, или ещё кого… Но кто-то громко и уверенно сказал:
— Не дамся. Бей свору!
И глухой низкий рёв десятков голосов, перекрывший хохот и крики юнцов в форме.
Эркин выхватил нож. Рядом блеснул нож Андрея. Ещё ножи… полетели камни. Бросившие товар, разбегающиеся и прячущиеся под прилавки торговцы. Мешанина остервенелых людей, падающие под ноги дерущихся раненые и убитые. И звонкий, прорезавший рёв и гул, крик:
— На прорыв! — и свист, и как на перегоне: — Пошёл, пошёл, пошё-ёл!
ТЕТРАДЬ СОРОК ЧЕТВЁРТАЯ
Глухой далёкий рёв бился в окна и стены их дома. Норма Джонс задёрнула портьеры на окнах и пожалела, что сразу после капитуляции сняла светомаскировочные шторы: тонкая истёртая временем ткань плохо защищала от кровавых отблесков. Неужели пожаров?
— Мама.
— Да, Джинни, я здесь.
— Что это, мама?
Норма заставила себя улыбнуться и в комнату дочери вошла с улыбкой.
— Ничего особого, Джинни, нас это не касается.
Джинни сидела в кресле с вышивкой в руках.
— Я же слышу, мама. Это опять? То же, что и зимой, да?
— Успокойся, Джинни. Может, тебе лучше прилечь?
— Нет, спасибо, мама, — Джинни улыбнулась матери. — Я посижу.
Норма ободряюще улыбнулась ей и вышла. Джинни не может забыть зиму. И тех… нелюдей, что так страшно надругались над ней. Её Джинни, умная, ласковая, весёлая девочка. Во что они превратили её. И вот опять… Это не петарды и не шутихи, настоящая стрельба. Лишь бы это миновало её дом.
Даша и Маша стояли у окна.
— Ты слышишь?
— Да. Там Андрюша…
— Молчи, — Маша нахмурилась. — С ним ничего не случится.
— Маша… ты… ты любишь его?
— А ты нет?
Даша вздохнула, потупилась.
— Пусть он сам решает.
Маша обняла сестру за плечи и тоже вздохнула.
— Девочки…
Они вздрогнули и обернулись
— Доктор?
— Что случилось?
Доктор Рудерман в своём неизменном пальто со столь же неизменным докторским чемоданчиком стоял в дверях их комнатки. Они подбежали к нему.
— Что там?
— Вы были в городе?
— Что там такое, доктор?
Они перебивали друг друга, смешивая русские и английские слова.
— Девочки, — доктор Рудерман вошёл, плотно закрыл за собой дверь и заговорил по-русски. — В городе погром, резня. Запритесь и не выходите.
— А вы?
— Вы куда?
— Туда, — он улыбнулся. — Много раненых. Им нужна помощь.
— Мы с вами, — сразу сказала Маша.
— Да, доктор, — кивнула Даша. — Мы вам поможем.
Они стали быстро одеваться, одновременно обсуждая.
— Бинты, йод, вата…
— Надо попросить у Марджи.
— Из аптеки для цветных?
— Ну да.
— Я уже всё взял, — доктор Рудерман внимательно смотрел на них. — Это очень опасно.
— Не опаснее того, что с нами уже было, — тряхнула косичками Маша.
— А повязки? С крестами? — предложила Даша.
— Охранюги по ним и стреляли, — отрезала Маша. — Ты вспомни.
— Я помню, — вздохнула Даша и посмотрела на доктора. — Мы готовы.
Он осмотрел их. Из-под сдвинутых на левое ухо беретиков торчат рыжие косички, дешёвые серовато-зелёные — под цвет глаз подбирали наверное — курточки застёгнуты и туго затянуты поясами, брюки, сапожки… И сумки на длинных ручках через плечо. Сёстры милосердия… Доктор улыбнулся.
— Хорошо. Зайдём ещё раз к Марджи. Думаю, она не откажет.
С первыми же донёсшимися до конторы выстрелами работа прервалась. Все повскакали с мест, и в общей суматохе — все стремились отойти от окон — Женя оказалась в коридоре, сама не понимая, как это получилось. И первая мысль: "Алиса! Немедленно домой!". Она бегом вернулась в их комнату, схватила свою сумочку, плащ, выбежала в коридор. И уже у дверей натолкнулась на Нормана.
— Вы спешите, Джен? Куда?
— Домой. Пустите, Норман.
Он стоял перед ней в форме самообороны, затянутый новенькими поскрипывающими ремнями.
— Возвращайтесь, Джен. Выход закрыт.
— Вы сошли с ума, Норман, — она попыталась высвободить руку, но его пальцы держали её локоть жёсткой, как неживой, хваткой. — У меня дочь одна дома.
— О ней позаботятся. Прошу вас, Джен, — и уже стоящим за ним юнцам в форме. — Никого не выпускать. К телефонам особые посты.
Они щёлкнули каблуками. Норман, по-прежнему держа Женю за локоть, подвёл её к остальным машинисткам. Обвёл их холодным, равнодушным до вежливости взглядом.
— Выход из здания запрещен. Возвращайтесь на свои рабочие места. Вы находитесь под защитой сил самообороны, — и с угрожающей интонацией. — Будьте благоразумны. Неповиновение ставит под сомнение расовую полноценность.
Ахнула испуганно Рози, коридор мгновенно опустел. И уже не Норман, кто-то другой за локоть ввёл Женю в их комнату.
Оказавшись за своим столом, Женя без сил опустилась на стул и закрыла лицо руками.
— Выпейте, Джен, — пробился к ней чей-то голос.
Она через силу опустила руки и подняла глаза.
Миссис Стоун протягивала ей стакан.
— Благодарю вас, — машинально сказала Женя.
Остальные шушукались, искоса поглядывая на них.
— Успокойтесь, Джен, — миссис Стоун говорила тихо и очень спокойно. — Если вы погибнете, вашу дочку это не спасёт. Вы должны выжить.
Женя слабо кивнула.
С рынка они вырвались. И даже кое-кого из раненых вытащили. На боковой улице остановились, разглядывая друг друга.
— А теперь чего? — спросил кто-то.
А что чего? За их спинами, там, на рынке, остались трупы. Белые. Они убивали и убили белых. Теперь им всем не торги, а смерть.
— Я в Цветной, — твёрдо сказал Джейми, вытирая рукавом кровь с лица. — У меня там… семья.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
