Брокк занял место за коренастым, сколоченным из грубых досок столом. Олаф замер, обратив взгляд к трапу. Инголф, подобрав с пола еще одну подушечку, прижал ее к животу.
– В заговорщиках бывать не доводилось, – произнес он задумчиво.
Брокку тоже.
Он запустил руки в волосы. Голова раскалывалась, которые сутки на ногах… он уже и не помнит.
Сон.
Явь.
Человек в маске.
– Пожалуй, – голос Брокка звучит глухо, от усталости ли, или же потому, что само это место гасит голоса, – для начала я должен кое-что объяснить… показать…
…его тайна, одна из многих появившихся в последние дни, плотно прижималась к коже. Эта тайна поначалу причиняла неудобства, вполне конкретные, физические, ибо кожаные ремни натирали. Пропитываясь потом Брокка, они становились скользкими, неудобными.
Его тайна пряталась под пиджаком и жилетом, плотным, из мышастой ткани, под рубашкой и корсетом, хотя прежде Брокк корсеты не носил.
Инголф наблюдал молча.
Олаф кружил, с каждым кругом он подходил все ближе, и ноздри его раздувались, словно он, безумный, и вправду слышал голос пламени.
– Вам помочь? – вежливо осведомился Инголф, подбрасывая подушку вверх.
Поймал.
И вновь подбросил.
– Спасибо, я как-нибудь сам.
Все-таки неудобно. И холодно. Кожа белеет, и темная сеть ремней выглядит на ней как-то вовсе уж неестественно.
– Надо же, как вас угораздило. – Инголф подбрасывает подушку, но не ловит, и та падает куда-то за пределы ковра, где палуба – просто палуба. – Даже знать не хочется, где такие подарки раздают.
Металлическая капсула, не вшитая – вросшая в бычью кожу, поверх которой вьется узор из железа. Патрубки. Проволока. И стеклянная хрупкая колба в серебряном окладе.
Олаф замирает. Колени его подгибаются, плечи идут вперед. Он тянет руки, но заставляет себя успокоиться, только выдыхает резко, судорожно.
Инголф подходит, тесня Олафа, и тот, оскорбленный, рычит.
– Угомонись, мальчишка.
Затрещина обидна, но, как ни странно, она приводит Олафа в чувство. И тот, отведя взгляд – под ноги смотрит, на замызганный ковер, – бормочет:
– Извините, я… не сдержался. Оно зовет…
– Заткни уши и не слушай. Или наверх поднимись.
Инголф останавливается рядом с Олафом лишь затем, чтобы развернуть.
– Иди продышись свежим воздухом. И девчонку свою проведай. – Тон для Инголфа непривычно мягкий, успокаивающий. И Олаф подчиняется.
Не уходит – сбегает.
И эхо шагов мечется по опустевшему трюму.
– Позволите? – Инголф останавливается на расстоянии вытянутой руки, дожидаясь разрешения. Брокк кивает. – Интересная конструкция…
– Прощальный подарок Рига.
– Прощальный? Я слышал, что он пропал…
– Безвозвратно.
– Не скажу, что буду сильно горевать. Он мне никогда не нравился. – Осторожные пальцы коснулись ремней, пробежали, стараясь не тревожить, по металлической паутине, задерживаясь на узлах. – Любопытно… весьма любопытно… все-таки эта сволочь была не столь бездарна, как мне казалось.
Брокк хмыкнул, с этой точки зрения он ситуацию оценивать не пытался.
– А снимается это…
– Два замка.
– Вижу. Код?
– Шестизначный на каждом…
– И при неверном подборе…
– Взрыв.
Пара замков. И пара штырей, готовых пробить хрупкую стеклянную оболочку, в которой заключена частица истинного пламени. Крохотная, но Брокку хватит.
…и не только ему.
– В таком случае, лучше замки оставить в покое… попробовать с цепью… будьте добры, повернитесь спиной.
Брокк чувствовал себя довольно-таки неуютно.
– Не волнуйтесь, мастер. – Инголф дышал в шею. – Без вашего согласия ничего не будет.
– Это вы о чем?
– О бомбе, естественно. Признаться, до отвращения хорошая работа.
– Не скажу, что рад это слышать.
И тает слабая надежда, что сам он в кои-то веки ошибся, проглядел вариант, пусть опасный, рискованный, но все же…
Инголф отступил и, протянув жесткую сбрую корсета, осведомился:
– Полагаю, эта игрушка – не все плохие новости?
– Взорвусь не только я.
Ставший привычным за три дня ритуал. Корсет. И рубашка с мелкими пуговицами. Жилет. Пиджак. И шейный платок, в котором не было нужды.
…он снова заперся, вот только на сей раз в слабой попытке защитить не только себя.
– Что ж, – Инголф вытер руки о грязную скатерть, – буду рад выслушать вашу историю, мастер. И не только я. Пойду позову этого… пиромана влюбленного.
– Вы над ним смеетесь?
– Я ему сочувствую, – без тени насмешки сказал Инголф. – Впрочем, полукровка – не самый худший вариант… его родня, если доберется, сдаст его в сумасшедший дом. Как по мне, лучше уж баржа.
– Выдавать не собираетесь?
– Нет. Я глубоко эгоистичен и равнодушен к чужим проблемам. Пусть сами разбираются.
Брокк не поверил.
Поправив кусок полотна на стуле, он сел, вытянул ноги и руки скрестил на груди, сквозь все слои одежды ощущая кожаное плетение и холодную бусину ловушки.
Дурак.
И дважды дурак, если все еще надеется выйти из этой истории живым.
А ожидание затягивается. И баржа скрипит, все чаще припадая к пирсу обшарпанным боком.
…три дня жизни.
…и чужой план частью игры. Вполне жизнеспособный план, но оттого не менее безумный. А безумие, надо полагать, заразно, если Брокк согласился.
…и план собственный, в котором есть что-то от фантазии опиомана.
…белые шарики для Кэри.
…сбруя, которую человек в маске надевал осторожно.
…два кодовых замка и истинное пламя под сердцем.
– Вы же поймете, мастер, что здесь написано? – Он сунул стопку желтых жестких листов. Не так давно листы подмокли, и чернила поплыли. Сушили наверняка над открытым огнем, который оставил на бумаге коричневые пятна ожогов. – Впрочем, что это я, конечно, поймете.
Чертежи. Аккуратные вереницы формул, за которыми Брокку видится лицо Рига, недовольное, с брюзгливо поджатыми губами.
– И надеюсь, вы не станете лгать, что это, – человек ткнул пальцем в бумагу, – неосуществимо.
– Не стану.
Риг был медлителен, но дотошен.
Цифры.
И снова цифры. Истина, распятая на крестовинах векторов… он учел все или почти все.
– Мне нужно поработать с камнем. Я должен знать, что, когда придет время, он отзовется.
– Конечно, мастер. Могу я считать, что мы договорились?
– Да.
Человек касается лба, белые пальцы, черная маска, и кажется, что когда он пальцы уберет, то часть этой белизны останется на шелке.
– Но вы же осознаете границы моего к вам доверия? Поэтому предлагаю… несколько упрочить нашу с вами связь.
На стол лег клубок из ремней и проволоки с сияющей бусиной.
– Такое вот… наследство. – Человек развел руками, словно извиняясь за то, что обстоятельства вынуждают его этим наследством воспользоваться.
– И я должен это надеть?
– Да.
– Моя жизнь и… мое согласие на это, – он провел ладонью по листам, не сводя взгляда с жестянки, которая так и стояла на краю стола, – в обмен на противоядие.
– Именно.
– Я согласен.
Безумие.
И клятвоотступничество. Но человек в маске подвинул жестянку к Брокку, сказав:
– Видите, как все просто. Я был уверен, что мы с вами договоримся.
Брокк убрал такой невесомый коробок в карман пиджака, а пиджак отправил на спинку кресла. Если суждено носить бомбу, то лучше – под одеждой. В тот момент он не испытывал страха, скорее раздражение.
– Единственный нюанс, – человек заботливо расправил ремни, прикосновение которых к коже вызвало непроизвольную дрожь, – надеюсь, вас не расстроит, но… этот заряд начнет реакцию. Вы же понимаете, что это означает?
– У вас больше заложников, чем мне представлялось.
– Именно.
Поэтому он и позволил отпустить Кэри. Зачем она нужна, если в его руках весь город?
– Видите ли, мастер, у вас очень специфическая репутация. Есть мнение, что собой вы способны пожертвовать, но вот другие… обречь их на смерть, когда спасение есть…
– Не для всех.
– Что с того? Спасите тех, кого сможете спасти… Король позаботится об остальных.
– Полагаете?
Черный принц был не так и велик. И не отозвался на прикосновение. Он был холоден, и мелькнула нехорошая мысль, что Черный принц мертв. И Брокк почти готов был поверить в это… плохо, очень плохо, потому что лишало малейшего шанса на успех… но кристалл вдруг ожил.
Энергия-вода.
Или скорее, ветер, который не удержать в горсти.
Вспышка. И вновь тишина.
Он смеялся, осколок прошлого…
– Ваши женщины покинули город. И дети с ними. Пускай, я не хочу воевать с детьми и женщинами. Мне хватит тех, кто останется. Знаете, это даже не месть, мастер. Это – историческая справедливость.
– Вашими руками?
– Кто-то же должен. Почему не я?
Старая история.
Псы и люди.
Люди, которые приговорены их же королем, о существовании которого не догадываются. Как не знают о стеклянных ловушках, чуме, прибое и о том, что до максимума остается едва ли больше нескольких дней.
