– Еще, – потребовал он у юноши.
Симон выпил свое вино и вытер рот тыльной стороной ладони здоровой руки.
– Кстати, твоя жена здесь, – с некоторым злорадством сообщил Честер. – Приехала сразу после твоего отъезда.
– Что?..
Честер повторил сообщение и снова выпил.
– Твоя жена знает о любовнице, и сказать, что тебе в аду покажется холодно, вовсе не преувеличение. Графиня Джудит умела так взглянуть на мужчину, что у того мошонка сжималась, но стихия ее дочери – огонь. Как при такой жене можно завести любовницу, выше моего понимания, разве что ты предпочитаешь разнообразие…
– Сабина не была моей любовницей, – слабым голосом возразил Симон – эта новость о Матильде совсем выбила его из колеи.
– Но ребенок-то твой?
– Господи, да, но… – Симон качнул головой. – Где сейчас Матильда?
– С обозом, – ответил Хью.
– Что, ты притащил ее сюда?! – с ужасом спросил Симон. – Да ты совсем спятил!
– У меня не было выбора… разве что связать ее по рукам и ногам и запереть в подвале де Беллема, – недовольно пояснил Хью. – Ее нельзя было остановить. Мне с трудом удалось уговорить ее не лезть вперед. Она заявила, что это ее долг.
Симон застонал и похромал по улице. Он не мог понять, что заставило ее покинуть Англию, проехать через Нормандию и добраться до этих опасных мест. Она слишком ответственна, чтобы действовать по капризу. Или нет? Действительно ли он знает свою жену? Возможно, не больше, чем он знает Сабину. То есть совсем не знает.
Злость и беспокойство гнали его вперед. Он увидел обоз Честера – две повозки, запряженные быками. Повернув голову, он вздрогнул, заметив гнедую кобылу, привязанную сзади, явно предназначенную для женщины, потому что ни один мужчина, кроме сарацина, не станет сражаться на кобыле. Но жены нигде не было видно.
Он поспешил к обозу, не обращая внимания на то, что все видят, как сильно он хромает. Он подошел ближе и узнал кобылу Матильды.
Затем он взглянул на повозку, и сердце его остановилось.
– Матильда? – Он забрался под навес. Она лежала на соломе, покрытой овечьими шкурами, среди разнообразных предметов из хозяйства Хью Лупуса. Рядом с ее головой лежал котел, в ногах – колья для палатки. Ее лицо было совершенно белым, и на этом фоне резко выделялся вспухший, кроваво-синий кровоподтек, идущий от виска к подбородку.
– Милостивый Боже, Матильда! – Он потряс ее за плечи, но она была вялой и безответной, как тряпичная кукла его дочери. От страха он задрожал и покрылся холодным потом.
– Она попалась на пути удирающих французов, – пояснил солдат, который правил этой повозкой. – Лошадь ее сбросила. – Он вытер рукавом нос и рот. – Никаких других ран я не заметил, но, видимо, она очень сильно ударилась головой. – Он бросил на Симона любопытный и сочувствующий взгляд. – Как я ее сюда положил, она не пошевелилась.
Симон сглотнул. На глаза набежали слезы, и он сердито моргнул. Давным-давно Уолтеф ругал его за жалость к себе, и с тех пор он смертельно боялся, что кто-то еще его в этом заподозрит. Но если она умрет… Он погладил одну из ее бронзовых кос. Если она умрет, ему тоже не будет смысла жить.
Глава 43
Матильда услышала монотонное причитание и почувствовала, как мокрый палец чертит на ее лбу крест. К бормотанию присоединился стук четок. В смятении она подумала: за кого все молятся? Возможно, ей тоже следует присоединиться… но она очень устала, голова так сильно болела, что даже думать об этом было тошно. Если сначала поспать…
Симон, не отрываясь, смотрел на жену, и ему показалось, что он заметил движение, когда священник смазал ей лоб святым маслом. Но больше она не двигалась, и, кроме него, никто ничего не заметил.
Уже три дня она лежала без сознания. Они принесли ее в замок на носилках, и Симон все время шел рядом, боясь, что она умрет. Но она не умерла. Однако он понимал, что время уходит, и вместе с ним – шансы на то, что она оправится. Им удалось влить ей в горло немного молока, но этого было недостаточно. Ему уже казалось, что глаза ее глубоко запали.
Честер положил руку на плечо Симона.
– Пойдем, – позвал он. – Оставь ее женщинам. Ты ничего не можешь сделать, только мешаешь.
– Лучше я останусь, – упрямо заявил Симон, желая, чтобы тот поскорее убрал руку. Жест был дружеским, но Симон не нуждался в его сочувствии.
– Черт, парень, ты же солдат, а не нянька! Она не знает, здесь ты или нет. Пойди выпей пару чаш. Будешь лучше себя чувствовать.
– Она, может, и не знает, зато я знаю, – мрачно поправил он слова друга. – А пить еще плюс к тому, что я уже выпил, будет означать головную боль.
Честер хмыкнул и развел руками в знак того, что сдается.
– Вы друг друга стоите, – заявил он. – У обоих мозги набекрень.
Честер выразил свое раздражение тем, что сильно топал, когда уходил. Но Симон этого даже не заметил, он лишь порадовался, что тот ушел. Он взял руку Матильды. Пальцы были теплыми и расслабленными. Он потер большим пальцем резной камень на ее обручальном кольце.
– Матильда… – тихо произнес он и погладил ее медные волосы. – Что бы я ни натворил, ты меня прости. Если я был неверен, то это моя слабость… не твоя. Зачем ты, спаси тебя Господи, решила последовать за мной в Жизор, я не знаю… Наверняка есть занятия поважнее, чем гоняться за заблудшим мужем. – К горлу подкатил комок. – Если ты не проснешься и не расскажешь мне, я так никогда и не узнаю…
Ничего не изменилось в ее лице – те же закрытые глаза и приоткрытые губы. Тишина тянулась, прерываемая только потрескиванием угля в жаровне да тихим бормотанием Элисанд и сиделки за занавеской.
Симон склонил голову, чтобы помолиться, но усталость взяла свое. Он закрыл глаза, собираясь попросить Господа о выздоровлении Матильды, и тут же заснул.
Матильду разбудил детский плач и голос женщины, успокаивающей ребенка. Четкие образы перед глазами вдруг стали мутными, и ее затошнило. Она чувствовала дикую головную боль, сконцентрированную в районе левого виска. Обрывки воспоминаний, подобно темным рыбам, проплывали перед ее мысленным взором и исчезали в темноте, прежде чем она успевала их поймать. Крики, битва. Сверкающее лезвие меча. Кровь. Боль. Темнота.
Во рту так пересохло, что она не могла сглотнуть. Она попыталась поднять правую руку, чтобы кого-нибудь позвать, но не смогла – ее что-то придавило к кровати. С трудом, морщась от вспышек боли в виске, она слегка повернула голову и увидела стоящего на коленях Симона, который спал, прижавшись к ее руке. На лице – трехдневная золотистая щетина, челка так отросла, что почти закрывает глаза. На нее накатила волна нежности. Но тут она заметила, что другая рука у него замотана и повязка в рыжих пятнах крови.
