Жили дружно. Всё вместе – и дом и сцена. Через год ожидали первенца. Люба уже шила пеленки-распашонки, правда, частенько прихварывала. И тогда начинала вздыхать: «Как-то у нас промозгло в квартире!» – и распахивала окна. Как-то Петр возвращался из театра домой и увидел, что к открытому окну несется воробей. Где-то в мозгу шевельнулся суеверный страх: если птица влетит – не к добру. Петр кинулся в квартиру, но воробей опередил его. Птицу Петр, конечно, выгнал, но дурное предзнаменование из головы не шло. Любе он ничего не сказал, она и так боялась родов.
Но все прошло нормально. Родился чудесный мальчик, которого назвали в честь брата Любы – тоже актера – Николая Дюра. Люба даже вышла на сцену и вдруг – захворала. «Как же сыро в этой квартире!» – жаловалась она мужу. Доктора говорили: у нее грудница, а оказалось – чахотка! Проклятая актерская болезнь… «А что вы хотите? – скривился один врач. – Вся ваша актерская братия ест кое-как, живет в сырых квартирах, на солнышке не бывает!» Бедный Петр вздохнул: где же видеть солнышко? Актер уходит на репетицию еще затемно, со спектакля приходит, когда уже темно.
4 декабря 1828 года Любы не стало. Ее похоронили на том самом Смоленском кладбище. На этот раз мать не пугала ее, а приняла в свою могилу. На следующий день Петр съехал с квартиры на третьем этаже и перебрался к родителям. Те уже год как жили не в театральном доме, а у Поцелуева моста в доме Немкова.
В начале 1831 года приятель-актер Хотяинцев познакомил Петра Каратыгина с начинающей певицей – Софьей Биркиной. Девушка жила в доме крестной – бывшей оперной примы Нимфодоры Семеновой. Считалось, что Нимфодора обучает ее пению. Соня Биркина действительно прекрасно дебютировала и уже пела Агату в «Вольном стрелке» Вебера с огромным успехом. Но не капризной крестной она была обязана фурору, а собственному таланту и трудолюбию, поскольку в доме Нимфодоры жила скорее на правах бедной родственницы, бегающей день и ночь по разным поручениям бывшей примадонны и ее дочерей.
Однажды Петр застал девушку в слезах – вздорная Нимфодора ни за что ни про что устроила ей выволочку. С тех пор Петр стал считать своим долгом хоть чем порадовать бедную девушку: приносил конфеты после спектакля, собственноручно выпилил Соне подсвечник из березового корня. Весной они каждый вечер гуляли по улицам и набережным Петербурга. Но в июне в городе объявилась страшная «индийская гостья» – холера. Театры позакрывались. Все, кто мог, бежали за город. Укатила на дачу и Нимфодора с дочерьми и крестницей.
В первый же день переезда Соня прислала Петру весточку: «Приходи к нам! Я встречу тебя в роще». И любовь оказалась сильнее панического страха заразы. Каждый день Петя преодолевал пешком несколько верст – извозчики отказывались ездить. Однажды день оказался знойным и каким-то особенно зловещим. Петр пришел с раскалывающейся головой и тут же закричал подходившей Соне: «Не приближайся! Я, кажется, заболел!» – «Ты просто перегрелся на солнце! – ответила Соня. – Мы с тобой не заболеем. Это точно – мне карты сказали».
Оказалось, живя в «бедных родственницах», Соня выучилась гадать на картах – в угоду дочкам своей благодетельницы. Девицы на выданье, они постоянно мучили ее расспросами о кавалерах, романах и прочих девичьих тайнах. И – верили ей. Поверил и Петя. И ведь права оказалась Соня – не только они, но и их семьи пережили холерное лето!
Осенью Соня пришла в дом Каратыгиных знакомиться с родителями и, главное, с сыном Петра – Николенькой. Родители не слишком одобряли появление мачехи для любимого внука. Бабушка, заливаясь слезами, решила оставить Колю себе – не отдавать в сиротское житье к чужой женщине. Тем более что мальчик вообще боялся незнакомых людей.
Когда Соню усадили пить чай «со знакомством», бабушка заперла внучка. Соня выпила чашку и, беспокойно озираясь, выпалила: «Сейчас Коленька прибежит!» И точно – дверь распахнулась, на пороге стоял как-то вырвавшийся из своей комнаты четырехлетний Коля. Соня раскрыла объятия, и Коленька рванулся к ней: «Мама!» Соня схватила его в охапку и заплакала. Это и был и сговор, и обручение, да и сама свадьба. Это было счастье. Но как тяжело оно далось…
Бабушка потом только ахала: «Откуда ж вы узнали, что Николенька выбрался из своей комнатки?» А Соня, все еще держа на руках мальчика, улыбнулась: «Я много чего наперед знаю, уж вы простите меня!»
Странный дар – то ли ясновидения, то ли предсказания – быстро развивался у Сони. Особенно отчетливо сказалось это, когда она заболела после рождения своего первенца Пети. Семейство Каратыгиных вызвало самого лучшего доктора – лейб-медика Арендта. Знаменитость быстро вынесла приговор: актерская болезнь – чахотка! Петр пришел в отчаяние – ему мерещилась его первая жена, умершая от той же болезни.
Было 26 октября, день Дмитрия Солунского. Соня, превозмогая жар, вдруг предложила мужу: «Сегодня погода хорошая, пройдись немного, да не забудь по дороге зайти поздравить Хотяинцева, он сегодня именинник».
Что толкнуло ее на эту просьбу? Может, то, что именно Дмитрий Хотяинцев познакомил их когда-то? Или все же предчувствие, предвидение?
У Хотяинцева стоял пир горой. Но он тут же выскочил из-за стола и стал убеждать Петра позвать к Соне молодого штабс-лекаря Николая Браилова. «Чем может помочь никому не известный врач, если не помог сам Арендт?» – грустно подумал Петр, но, вернувшись домой, сказал жене, что позовет еще одного доктора. «Вот он-то мне и поможет!» – обрадовалась Соня. И опять она оказалась права! Браилов вылечил ее в шесть недель.
К 1839 году в семье Сони и Петра Каратыгиных было уже четверо детей: Коля, Петя, Надя и Вера. В мае оба мальчика и двухгодовалая Вера заболели корью. Доктора сказали: обычное дело – детская болезнь – пройдет. Не прилипла эта зараза только к трехгодовалой Наде. Она весело бегала по дому, а отец с матерью хлопотали вокруг больных.
Ночью Коле стало совсем плохо. Петр сидел у его постели в немом отчаянии. Тихо вошла Соня и сказала странно глухим голосом: «Если нам суждено лишиться кого-нибудь из них, пусть этот жребий падет на одного из моих детей, лишь бы Николенька остался жив!»
Господь лишь знает, понимала ли она, что говорит?! Или она специально говорила для ангела смерти?..
Наутро дети стали выздоравливать. Но слегла веселая Надя. Прибежавший доктор заплакал: она не выживет! В тот вечер Петр был занят в спектакле. О том, что было дальше, он рассказал в своих записках: «Уезжая в театр, я поцеловал, перекрестил мою бедную девочку, у которой уже началась предсмертная агония, и поехал «ломать комедию»! Как я играл в тот вечер, не помню, удивляюсь теперь только, как я мог помнить тогда свою роль… Почтеннейшая публика! Не судите иногда слишком строго нашего брата актера, если он подчас не так удачно вас потешает: ведь он тоже – муж, отец, семьянин…»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
