и сотворяют с тем берегом тот самый ад. И Григорыч мне ще обещал кое-что. Шо у нас в небесах? А, ось вони!
С неба спускаются нацеленные на реку парашютные купола. Сбросившие их тяжёлые бомбардировщики выстраиваются парами и уходят вверх и на восток. А дальше начинается фокус, который некоторые уцелевшие после них финны признали бы сразу.
Парашюты отцепляются, их уносит ветром на немецкую сторону. Непривычно белые огромные бомбы не взрываются, а будто лопаются, выпуская наружу клубы густого тумана. И вроде бы голубая жидкость растекается по мгновенно стекленеющей реке.
Через несколько минут на протяжении километра над рекой поднимается и клубится густой непроглядный туман. Вой летящих ракет стихает. Их заменяет свист крупнокалиберных снарядов. Над местом форсирования висит корректировщик, немецкая трофейная рама. Уничтожаются все засечённые огневые точки и просто подозрительные места.
Ещё через четверть часа туман начинает рассеиваться, ветерок потихоньку начинает его отгонять на немецкий берег. Этого тоже ждали. Несильного ветра подходящего направления. Рассеивающийся туман уже на том берегу начинают рвать с особенным ожесточением эрэсы от катюш.
Это чось творится? Гляжу в бинокль и родным очам не верю. Земля горит штоли?
Кто-то вбегает в блиндаж, тихо докладывает комдиву. Тот касается моего локтя.
— Товарищ генерал, толщина льда семь сантиметров. Можно начинать.
— Так зачинайте. Дистанцию тримайте… держите, — не всегда мой суржик понимают.
Огонь переносится вглубь, к реке спускаются цепи бойцов. Между бойцами не менее трёх метров, между цепями — десять. После пересечения реки подходят инженерные подразделения. Ледовый переход хорошо, а понтонный краше.
Когда к вечеру вслед за 2-ым стрелковым корпусом переправляется 17-ый мехкорпус, отсылаю шифровку маршалу о том, что Хафель успешно форсирован.
18 апреля, суббота, время 10:15
Шаргендорф (юго-западный пригород Берлина)
КП маршала Павлова.
— Ну и зачем Рокоссовский вас ко мне прислал? — с рвущимся наружу мужским интересом разглядываю скромненько сдвинувшую круглые коленки красотку.
Даже обычные женщины, многие из них, тех, что не заняты тяжёлым физическим трудом, после сорока выглядят очень неплохо. Некоторые прекрасно выглядят. А уж для актрис, у которых внешность рабочий инструмент, даже полвека ещё не старость.
Притушиваю в глазах нечто хозяйское, вдруг выпрыгнувшее откуда-то из совсем биологических глубин. Так человека власть и развращает. Слишком обильные и легкодоступные авансы получаешь. Хотя бы и в виде этой красотки. Знаю и она знает, если захочу — прямо здесь… не, здесь не удобно, но можно где-то уединиться. Не проблема. Возможно, именно этого и ждёт и уже готова.
Настроение у меня благодушное. Только что кончилось совещание, где проанализировали ход боевых действий. Суммарные потери опять около пятнадцати тысяч, но территорию у немцев отбили заметно больше, чем за первую неделю. По моим ощущениям, удельные потери, так сказать, на единицу площади, сократились не менее, чем на треть. Фокусы с горной пехотой, концентрированной бомбёжкой мест скопления вражеских войск, наверняка и «Иван Иванович» помог — всё это сказалось. Соотношение потерь с обеих сторон — один к трём, не меньше. В нашу пользу. Точно после победы посчитаем, но ощущения у меня такие.
Правильно я говорил. Оборона только тогда по-настоящему успешна, когда нападающий уничтожается. Разгромить нас немцы не могут, поэтому они обречены.
После совещания заглянул слегка озадаченный адъютант и привёл эту в высшей степени интересную даму.
Ольга Чехова. Эмигрировала в Германию в 1920 году. Бывает. Ортодоксальные комиссары со взором пылающим запросто обвинят её в шашнях с врагами и контрреволюционерами и отправят по этапу во глубину сибирских руд. А то и расстреляют.
Но я с женщинами не воюю. Рокоссовский её в Дрездене прихватил. Не сам, конечно, разведка постаралась. И чего интересно, при себе не оставил? Такой замечательный трофей… может, всё-таки себе забрать? Охо-хо, некогда, вот совсем некогда. Если только позже…
— Я не знаю, — женщина мнётся. — А может, вы меня отпустите?
— И куда вас отпустить? — мне тупо интересно. — Вся Германия, считай, под нами. Во Франции и остальной Европе — разруха. В Америку? Такой возможности у меня нет. Да и что вам там делать? Там вы просто не пробьётесь, вы уже не юная девушка, чтобы с нуля карьеру строить.
Чехова удручённо вздыхает.
— Нет, я не хочу уезжать из Германии. У меня здесь дочь. И внучка.
— И где они?
Про неё мой Арсеньевич слышал краем уха, а вот про детей мы ничего не знаем. Если её саму можно вернуть в Россию, то дочка…
— Дочь в Германии родилась?
— Найн… ой, извините, нет. В России. Четыре годика ей было, когда я эмигрировала.
Такой забавный и миленький у неё акцент. Нет, с моими планами перетащить её в Минск, в тамошний театр, пожалуй, ничего не выйдет. Хотя…
— А если вам всем переехать в Минск? Там есть театр, киностудия. Квартиру мы вам выделим сразу. Все ваши бытовые проблемы будут мгновенно решены. Фамилию придётся поменять, а может, и не придётся. Поглядим.
Женщина задумывается, а мои жеребячьи мысли, да простит меня Политбюро ВКП(б), улетучились без следа. Интересная и красивая, но бабушка. Хоть не по виду, но по статусу.
— Где ваши дети?
— В Вене остались.
Вена наша, так что никаких проблем не вижу для воссоединения семьи.
— А я смогу переехать в Германию позже?
Далась ей эта Германия! Совсем онемечилась?
— Трудно сказать, — решаю, что принуждать её ни к чему не буду. — Могу только предполагать. В течение лет десяти, наверное, сможете. Дальше не знаю. Могу пообещать, что замолвлю словечко. Как вы понимаете, я — не последний человек в СССР.
Замолвлю, — это я скромничаю. Скорее, прикажу.
Подумав пару часов, уже после обеда, Чехова соглашается. И я запускаю машину. В Вену, нашему коменданту, посылается запрос на доставку дочки и внучки Чеховой, им выдаются сопроводительные документы и всех отправляют в Минск. Под ответственность уже гражданских властей и под моей протекцией.
Тоже трофей. Пусть и уедет потом, но некий заграничный флёр в Минском театре теперь будет. И останется после её отъезда. Оно сразу не выветривается. Так, Марику Рёкк надо найти…
15 апреля, среда, время 19:00
Побережье Нормандии.
К пляжу спускается цепочка немецких солдат. Изрытый взрывами песок густо усыпан телами в серо-зелёной форме. Недалеко от берега полузатопленные десантные катера. И дым из корабельных труб уже на линии горизонта.
Раздаются выстрелы. Солдаты танкового корпуса СС жалости не знают. Хотя это можно посчитать актом милосердия. Немногие из слабо шевелящихся американских
