поход был чистейшим безумием. Тем паче – ползут подлые слухи, раздуваемые греками, что Пьеро Дориа давно уже погиб в сражении, и что вся генуэзская армия сдалась венецианцам под Кьоджей, и что, следовательно, война с республикой Святого Марка безнадежно проиграна, а ничтожный Палеолог теперь усидит на троне, и судьба Тенедоса повисла на волоске… Да что Тенедос! Галату бы нынче не потерять!
И что он повестит дожу, какой отчет даст перед новым консулом, когда его, засидевшегося тут на целых четыре срока, республика наконец отзовет обратно?
Совет казначейства, попечительный и торговый комитеты вцепятся в него, точно волки. Ему придется отвечать и за скорый суд (почасту к суду не вызывали трижды, как надлежит, а попросту посылали исполнителей: привести ответчика в управление!), и за дела собственного викария, и за то, что он не ограничивал плату нотарию и писцам установленными суммами, что за пропуски заседаний взыскивал с чиновников не полагающиеся двадцать пять аспров, а гораздо более, что мирволил шкиперам приходящих судов в залоговых суммах (какие залоги во время войны?), что не всегда поручал писать доклады одному секретарю, что в совете старейшин у него жители Кафы составляли не половину, а три четверти состава, и купцов в комитетах было больше, нежели дворян… А из кого прикажете набирать магистраты, когда блокада держит по году генуэзские корабли в проливах и когда надобно изо всех сил угождать местному населению? Да ведь и сами синдики советовали ему поступать именно так! Но эти советы нигде не записаны и не утверждены печатью республики!
С него спросят и почему он держит двух лошадей вместо одной… И не возьмут в толк, что Кафа не Генуя, что держать консулу тут одну верховую лошадь просто смешно! Что и пятисот сонмов консульского жалованья не хватит, ежели все «лишнее» нанимать и покупать самому, не залезая в городскую казну! Что невозможно ограничивать чрезвычайные расходы пятьюстами аспров, когда имеешь дело с Ордой, когда шестьдесят аспров стоит воз дров, когда сто аспров уходит на ежемесячное содержание лошади, когда тощий петух на рынке и тот стоит шесть аспров! И попробуй тут подносить подарки хану, не истратив более пятисот аспров! Подарки стоимостью менее двадцати флоринов – убожество!
И за то, что он держит четвертого, русского, переводчика, спросят с него! А как без русского переводчика в Кафе? И за что только не спросят! Даже за то, что позволял, за плату, жечь огонь в харчевнях по вечерам, после колокольного звона!
Джанноне дель Беско сидел в канцелярии консульства, уперев локти в стол и глубоко запустив пальцы во взлохмаченные волосы, когда в полутемную мрачную залу вступил служитель и повестил о прибытии Мамая. Он даже не враз понял, о чем идет речь. Мамай? Почему Мамай? Мамай – это было вчерашнее, от него ведь уже отреклись! Все про него было решено на совете, с ним, почитай, заочно уже расправились…
– Постой! Мамай? – Джанноне дель Беско встал на ноги, обдернул камзол, пригладил волосы, туже затянул кожаный пояс с подвешенными к нему ножнами кинжала и кошельком. Так! Мамая совет Кафы, в лучших традициях, поручает ему, и посмей он не исполнить решения совета! А ежели когда-нибудь, где-нибудь… Отвечать будет он! Один он. Проклятье!
– Коня! – приказывает консул резко. – Вызвать трубача и стражу! И немедленно собирать совет! Пусть оставят свои давильни! Немедленно вооружайте воинов! Я сам еду к Мамаю! – Джанноне шагнул из-за стола, с презрением глянув на забытый налоговый реестр, который въедливо проверял час назад, выискивая, что бы еще можно было обложить налогами? И где скрупулезно перечислялось: «…С четырехколесного воза, маджары, с зеленью надлежит брать семь аспров налога; с воза арбузов – десять, воза огурцов – восемнадцать, а с баржи огурцов, „сахара“ – сорок пять аспров; с воза дынь – тридцать, с „сахара“ каштанов – двадцать пять, а с „монерия“ с каштанами – сорок пять…» Глаза еще бежали по строчкам: барка осетров… мясная лавка… барка с устрицами… с продавца вина… с хлебника… с воза лука или капусты… воз дров… воз стерлядей… маджара с виноградом… с молочницы – один аспр за три месяца…
Все это разом утратило всякое значение, вытесненное единым жарким вопросом: сколько высочайшая республика Святого Георгия получит нынче с хана Мамая?!
Он вышел, вскочил в седло. В узости улицы увидел синдика Паоло Гаццано, что, отчаянно работая удилами и острыми краями тяжелых глубоких стремян, гнал своего коня, торопясь присоединиться к депутации, назначенной для встречи разбитого повелителя Орды. Почти не ожидая Гаццано, лишь взглянув на окруживших его конных оргузиев, дель Беско натянул удила. Конь понятливо согнул шею и, встряхнув гривою, пошел ровною, плывущею иноходью. Таких коней не вдруг обретешь и в Орде! Знал консул, что для этой встречи никого собирать не надобно, сами прискачут! Непочтительно подумалось: как вороны на падаль! Даром что «падаль» была еще жива и совсем не догадывалась о своей близкой участи…
Вступая в шатер Мамая, Джанноне дель Беско почувствовал острый, по ощущению схожий со вкусом сока граната, интерес к этому обреченному властителю и, пытаясь разглядеть в глубине шатра разбитого полководца, едва не споткнулся о порог. Чуть насмешливо и печально подумалось, что за подобную промашку еще недавно можно было в ханской ставке заплатить головой!
Мамай сидел на войлочных подушках и встретил консула мелким масленым смехом. До того ни разу, кажется, Джанноне не слышал у Мамая такого дробного, чуть угодливого, купеческого хихиканья – точно бы повелитель, после измены войска, сам уменьшился и опростел. На мгновение даже и убивать его расхотелось.
Точно так же, по-новому, с небывалою прежде угодливостью, кивал Мамай спутникам консула, примчавшим на взмыленных конях и, в сей миг, в свою очередь вступавшим в походный шатер свергнутого повелителя.
Они уселись. По знаку Джанноне слуги доставали пряники, яблоки, вишни, виноград, изюм, миндаль и конфеты, поставили оплетенную бутыль темного стекла с мальвазией, хлеб и сыр. Мамаевы рабы расставляли кожаные подносы с вареною бараниной и мясом жеребенка.
Джанноне все с тем же непреходящим острым интересом старался понять обреченного татарина и все не понимал, забывая о том, что тайное решение городского магистрата Мамаю неведомо. А тот все сиял улыбками, все угощал, любуя фрязина взором, повторял громко:
– Ты мне друг! Я тебе друг! Теперь помоги мне, а я тебя отблагодарю после, увидишь! – Он сверлил консула сузившимся взором, и только тут в глубине Мамаевых зрачков увидел Джанноне жесткий, настойчивый и недобрый блеск. «Верит ли мне он?» – подумалось с тенью тревоги.
Но Мамай верил. Он только хотел узреть, не стали ли тут его презирать после разгрома, не откачнутся ли фряги от него? Иного представить себе он не мог.
– Думаешь, я побит? – вопрошал Мамай, осушая очередной кубок. – Судьба – это игра в кости! Тохтамыш перессорит с беками, огланы его предадут! Я подыму буджакских татар, найму железных рыцарей и разобью Тохтамыша!
– Рыцари стоят дорого! – с сомнением покачал головою Беско, усиливаясь понять татарина: неужто он до того доверчив?
– Казна со мной! – гордо возразил Мамай. – Гляди! – Он приказывал отмыкать сундуки с золотом, драгоценною рухлядью, сосудами, серебром. Покачиваясь от выпитого вина, сам встал на кривоватые ноги, запуская ладони, черпал горстями скатный жемчуг, пересыпал лалы и яхонты, любуясь их светоносным разноцветьем.
– Гляди! – повторял. – Со мною можно иметь дело! Вот казна! Вот соболя, бобры, куницы! Все тут! – Глубоко заглядывая в глаза фрязину, отмечая жадный блеск при виде сокровищ, удоволенно кивал головой. – Ты друг мне? Друг? – спрашивал, по-кошачьи, мгновеньями, вспыхивая взглядом. – Дай корабль! Дай людей! Я поплыву в вашу Галату и там стану набирать новое войско! Я попрошу брата моего Мурада дать мне ратную силу! Заплачу ему вот этими дукатами и серебром урусутов! У меня еще много серебра, гляди! Не думай, Беска, что Мамай беден! Мамай богат! Он – хороший друг, верный друг! И станет еще богаче, когда вернется!
«Не понимает, – думал кафинский консул, кивая головой и остерегающе посматривая на своих спутников. – Верит!
