горели ровным, ярким, почти холодным светом — полная противоположность рваным, эмоциональным всполохам Гросса.
Сар о чём-то думал, сдвинув светлые брови. И в этом полумраке, в контражуре приборной панели, он был… чертовски красив. Не классически, как Ильхом. Иначе. Остро, необычно, с драматизмом, который придавали шрамы и та самая рука-протез, чьи пальцы с нечеловеческой плавностью лежали на штурвале. Это не портило его. Это делало его законченным. Цельным. Как персонаж из какой-то тёмной космической оперы.
Я не заметила, как тепло, монотонное гудение двигателя и колоссальная усталость взяли своё. Веки стали тяжёлыми, дыхание — ровным. Провалилась в сон.
Сквозь дрему я ощутила, как меня поднимают. Одни рука — тёплая, живая, сильная. Другая — гладкая, прохладная, безошибочно точная в своих захватах.
— Я сама… — пробормотала, с трудом открывая глаза и видя размытый контур его лица.
— Спи. Всё хорошо, — его голос прозвучал совсем рядом, тихо, почти нежно. — Мы дома.
Дома.
Как бы я хотела, чтобы это слово значило то, что должно значить. Место, где тепло, уютно и безопасно. Где царит любовь, уважение и можно быть собой, не надевая масок. Просто жить.
* * *
Ильхом Гросс
Не поверил своим глазам, когда увидел ее — мою Юлю. Живую! Последние двое суток я был ходячим трупом. Во мне не осталось ничего, кроме двух всепоглощающих желаний: в последний раз обнять свою космическую и пролить кровь тех, кто посмел её отнять.
И я все же наделал ошибок. Мой друг, Тарималь, спас меня от срока на Яросе, ведь я чуть не убил Эрика. Потерял контроль, искал «удобного» виноватого. Оказалось, Эрик не виновен и никаким боком не причастен к падению моего флая. Его уже допрашивали, а я…
Тарималь в Управлении Безопасности поднял на уши все отделы. Искали обломки, сканировали озеро, опрашивали свидетелей. Заключение экспертов было лаконичным и окончательным: «При детонации бортового аккумулятора такой мощности шансов на выживание нет. Даже для кхарца. Для переселенки — нулевые».
В командовании «Пепла» подписали бумаги: Юлия Соколова, супруга адмирала Ильхома Гросса, признана погибшей при исполнении… чего? Долга? Нет. При исполнении абсурда. При перемещении из одной позолоченной клетки в другую!
Мне выражали соболезнования, смотрели с жалостью, но без понимания. Они не знали, что я потерял не жену по контракту и не источник энергии.
Я потерял её. Ту, что смеялась над моим шуткам, что обнимала меня просто потому, что ей хотелось, что смотрела на меня не как на актив или неудачника, а как на… кхарца. За такой короткий срок она своей простой, нелогичной, земной человечностью сделала из меня больше мужчину, чем вся предыдущая жизнь. Она дала мне ценность, не связанную со статусом или счётом. И эту ценность у меня украли.
Когда файлы Юли в системе заверили цифровой печатью, во мне что-то окончательно сломалось. Я наблюдал, как мир продолжает крутиться: офицеры обсуждают патрули, в столовой гремит посуда, на Сети «Единения» идут ток-шоу. А я стоял посреди этого вихря мёртвый, и чувствовал, как внутри растёт чёрная, бездонная ненависть. Ко всем. К системе, к КОРР, к кандидатам, к этой проклятой планете… В Управлении обещали «разобраться». Бюрократически, неторопливо, с протоколами. Но я жаждал не разбирательств. Я жаждал мести.
Не погибла, а убили! Убили не просто женщину. Некто посмел уничтожить целую вселенную — мою вселенную.
Поэтому, когда на мой заброшенный, зашифрованный канал пришло сообщение, у меня даже не дрогнула рука. Аноним.
«Есть информация об инциденте с флаем. Приходи один. Координаты и время прилагаются».
Терять мне было нечего. Страх — это эмоция живых. Я полетел, движимый лишь холодным любопытством.
И каково же было моё удивление, когда в свете фар я увидел его — Саратеша Алотара.
Призрак. Легенда. Сумасшедший гений, бастард Императора, изуродованный отшельник, на чьих патентах завязана половина передовых систем Империи. О нём говорили шёпотом: презирали за уродство и побаивались за связи и мозги.
Зачем такому кхарцу встречаться со мной? Что он может знать?
Оказалось — ничего. Вернее, не то, что я ожидал. Саратеш проверил меня, спросив напрямую об аварии. И в его холодных глазах я увидел проблеск интереса, когда заговорил о мести. Он не обладал фактами. Но он предлагал помощь. Зачем? Что ему с того? Мой скепсис был железобетонным.
На свои месте все встало в тот миг, когда в темноте ночи раздался срывающийся от слёз крик: «Иль!»
Моя Юля. Живая. Целая. Искалеченная только горем и страхом.
В тот момент, когда я поймал её в объятия, мой мёртвый мир рухнул и взорвался новым рождением. Сердце, замершее два дня назад, ударило с такой силой, что в глазах потемнело. Она плакала, целовала меня, прижималась, и слова были не нужны. Только её тело в моих руках, запах её волос, смешанный с чужим запахом одежды, тепло её кожи сквозь тонкую ткань.
Я забыл о Саратеше, об опасности, обо всём. Я падал с ней в бездну ощущений: целовал, кусал её губы, водил ладонями по её спине, чувствуя под пальцами рёбра, позвонки — хрупкую, невероятную архитектуру её тела. Я хотел её с животной, всепоглощающей силой. Хотел сорвать с неё эти чужие штаны, вдавить в металл капота, войти в неё и крикнуть на всю Вселенную, что она — моя! Моя навсегда, моя до последнего атома, моя вопреки всему!
Именно это знание, что она жива — стало моим новым стержнем. Я найду того, кто посмел. Накажу так, чтобы дрожь пошла по всей Империи. А потом вернусь туда, где я не адмирал, не муж по контракту, а просто Ильхом. Ее Ильхом.
Когда Саратеш своим ледяным тоном напомнил о конспирации, я увидел его взгляд — тот, что скользнул по Юле, пока я её отцеплял от себя. Это не был взгляд учёного на аномалию. Не взгляд союзника на ценный актив. Это была жажда — голая, незамаскированная, мужская. Саратеш Алотар смотрел на мою жену. И в этот миг в мою воспалённую яростью голову вонзилась мысль — не сумасшедшая, а совершенно логичная.
Юле нужны мужья согласно договору переселенки. Влиятельные, сильные, способные защитить. Но мы с ней нарушили главное правило — мы полюбили. Значит, и остальные мужья в её списке должны быть… другими. Не просто по чек-листу. Саратеш Алотар с его статусом изгоя-гения, с его непризнанным влиянием, с его цинизмом, который, как я теперь видел, дал трещину… Он подходил. Идеально.
Как мужчине мне не нравилась эта мысль. Она обжигала изнутри дикой, примитивной ревностью. Делить Юлино внимание? Её прикосновения? Её улыбку?
