разные голоса, торжествуя, а Нум опустился, распластался ниц.
Заломали, подумал Волоха. Наша взяла.
— По колено ноги в золоте, по локоть в говне! — расхохотался Дятел, кивая на туши локуста.
Прекрасные уродицы лежали недвижно, подобрав ножки и свернув кругло шеи. Мертвы или только в спячке, того нельзя было понять.
— Дима, — устало сказал Волоха. — Пойдем отсюда. Я хочу взглянуть на Еремию.
Ему предстояло смириться и научиться жить с мыслью, что с Еремией, в нынешнем, возвращенном ее обличье — все его существо будет еще крепче слито с Лутом.
Он предал Элон, выбрав Еремию. Выбрав свой дом. Своих ребят.
С тяжелым сердцем взошел на корабеллу свою и застыл.
Боком сидящая на борту девушка повернула голову.
— Ну, здравствуй, милый, — сказала, улыбнувшись печально и робко.
Кожу ее держали швы, и она была — не живой. Дятел рядом многозначительно помалкивал. Значит, вот о чем толковал тогда. Лут от щедрот накинул подарок — приложил к Еремии маленькую балерину.
Освободил и ее. Выпустил пленницу из танцевальной залы.
— Я слышала, у вас в команде недобор. Хочу отрекомендовать мою персону. Я прекрасный проводник, капитан.
Волоха приблизился. Ветер трепал подол платья Элон, и пахла она — свежей полынью.
Элон, видимо, переживала — примет ли ее капитан? А вместе с ним, по слову его — Еремия? Команда? Или испугается, оттолкнет, выбросит?
Русый склонился, нежно коснулся губами тонких, сухих пальцев.
— Добро пожаловать на борт, прима-ассолюта.
***
— У меня для тебя кое-что есть… Для вас всех.
Лин приоткрыл клапан сумки, и Ланиус заглянул туда. Удивленно поднял бровь.
— Ему некуда идти. И вы… вы же тоже ищете свой дом? Почему бы вам не помочь друг другу? И… он может исцелять.
Ланиус дрогнул едва заметно, мимолетным жестом коснулся стеклянной половины лица.
— Благодарю тебя, друг. Ты ведь отправишься с нами?
У Михаила все внутри оборвалось. Ухнуло куда-то. Но правда, кто сказал, что Лин захочет остаться с ним. Он — просто человек. Смертный. Лин — баснословная диковинка. Исключение. Исключительный.
Разве ему место среди людей, разве его место — рядом с Михаилом?
Лин протянул руку собрату, пожал ее.
— Благодарю, друг, — сказал с искренним чувством. — Но я уже выбрал свою дорогу.
— Что же… Удачи тебе на ней, — ответил Ланиус.
Лин повернулся к Михаилу. Щеки у него запылали.
— Как ты думаешь, — спросил явно волнуясь, с запинкой, катая в пальцах то ли зайца, то ли кота деревянного, — Машка не будет против нового соседа?
Михаил заглянул в яркие глаза. И ответил медленно, обмирая от радости.
— Думаю, что Машка будет счастлива.
***
— Я ждал всю жизнь и три года как-то подожду, арматор, — хмуро произнес Михаил.
Потому что грозно, испытующе таращиться друг на друга будто два кошака на заборе они могли вечность, но вещи сами себя не соберут.
Гаер недовольно цыкнул, поскреб висок. Арматора щедро обмотали-перетянули бинтами, и был он похож на Вечного Князя с Хома Кирфа, но заставить его лечь — нет, никто не посмел.
Ледокол прищурился. Или воображение шутки играло, или правда рисунки на плечах рыжего изменились?
В палатку Хозяин Башни вперся один, манкурты остались снаружи. Уже за это Плотников был признателен.
— Я не обижу и не оскорблю его. Кровью клянусь.
— Верю, — покривился арматор. — Иначе на аркане обратно в Башню засранца бы притащил. Но булки не расслабляй — приглядывать буду. Без предупреждения нагряну, не?
И вышел, ответа не дожидаясь. Михаил закатил глаза и вернулся к прерванному визитом арматора занятию. Собирал вещи — не так много было, но ему доставляло странное удовольствие складывать их пожитки вместе.
И альбом не забыл, и оберег от кошмаров с синим камнем.
— У вас, у людей, изумительно глупый вид когда вы подлинно счастливы.
Плотников едва не выругался от неожиданности. Определенно, возникать под боком внезапно — этим Лин пошел в отца.
Мастер пришел, вылучив момент, когда ученика рядом не было. Лин был занят в полевом госпитале — помогал раненым. Он и его собратья обнаружили мирное применение своим страшным навыкам. Плотников только хмыкнул. Был ли Эфор рад решению своего ученика? Михаил не знал.
— Оскуро не исчезли. Рукава все еще открыты. И я позабочусь о своих детях с Хома Полыни.
— Надеюсь, лучше, чем вы заботились о Лине? — сорвалось с языка прежде, чем Михаил одумался.
Мастер же ответил не сразу, будто слова человека что-то значили для него.
— Лучше, — ответил.
И вдруг протянул руку. Михаил ответил, крепко сжал бледную, удивительно сильную кисть. У Лина были такие же тонкие длинные пальцы, но руки — легче и изящнее.
— Я навещу вас, — бросил Мастер перед тем, как уйти.
Не успел Михаил перевести дух, как полог вновь хлопнул. Крокодил. Ледокол только глаза вытаращил: над плечом у музыканта выпирал гриф… Гитары?
Нил подмигнул.
— Ах, Мигелито, я надеюсь, ты понимаешь, что обрел не только синеглазого зайца, но и отца его, и брата его, и — самого лучшего друга?!
— Я стараюсь об этом не думать, — кисло отозвался Плотников, морщась, как от зубной боли.
Нил же шагнул ближе и пылко расцеловал Михаила в обе щеки. Обомлевший Михаил даже не успел оказать сопротивления.
— Терпения тебе, — пожелал Крокодил искренне, интенсивно хлопая Михаила по бокам, — удачи, хорошего настроения и еще раз — будь терпелив… Лин еще очень, очень молод, прости ему это. А я непременно забегу в гости, как только разберусь со своими проблемами.
— Да уж ты… Не торопись.
Проводил взглядом Нила, умотавшего своей стремительной походкой. Потер лоб — что-то странное творилось. Как будто все поздравляли его… Или провожали в последний путь.
Михаил хмыкнул, удивляясь самому себе, оглянулся в последний раз. Подхватил сумки и вышел.
Серебрянка обещала домчать их до Хома Росы, а после собиралась навестить подруг. Диких корабелл.
***
Уйти легко, по-Ивановски, вприсядку и без оглядки, Гаер не мог. Ему следовало провести ритуал очищения поля. Воздать должное павшим. Успокоить и упокоить.
Позаботиться о Пасти, о союзниках и предателях, все это грозило хорошенько затянуться.
И Башня — новый ее отросток требовалось занести в реестр. Оприходовать, назначить ответственного. Тысяча обязанностей, но зато сколько плюшек!
Думал — забыться делами, прикрыться, притвориться. Имел право видит Лут!
Остатки совести ныли, как корни застуженного зуба. Гаер плюнул и сдался.
Второй стоял, медленно, механично выглаживая локуста.
Кобылка, завидев арматора, вскинула узкую многоглазую морду, тонко заскрипела, но хозяин ее даже не обернулся.
Арматор кашлянул, остановился поодаль. Стыдно признать — ко Второму он теперь испытывал некоторую опаску. Надеялся, что пройдет, как поносная хворь, а пока
